Ирина Булгакова – Рандом (страница 17)

— Леха прав, — услышал я.

— Какой Леха?

— А ты как его называешь? Вы только что разговаривали. Алексей Мельников.

— А… ну да. Подслушивал, Кеша?

— Ты выражения выбирай, Сусанин, — набычился Яровец. — Я слышал. Хотели бы перекинуться без свидетелей, что — другого места не нашли?

— Ладно, Кеша, проехали, — я примирительно кивнул.

— И я не вижу смысла тут ничего скрывать. Все уже знают. Только кто как относится — это разные вещи. Я считаю, что нужно перед каждым поставить вопрос. И получить ответ. Кто-то отстреливает живых…

— Живых… Вот я называю оставшихся шизиками. А ты как? Мертвецами?

— Какая нахрен разница, Макс? — отмахнулся Яровец. — Факт остается фактом. И как бы на одном из собраний наши ряды не прорядились настолько, что некого станет агитировать.

— А может, ну это все к хренищам? Может, настало время присоединиться к остальным?

— Не пори чушь. Я не собираюсь дохнуть. Особенно, если мне выпал шанс. Один. Из миллиона.

— Решил принять бой?

— А ты? — после паузы спросил Яровец. — Решил сдохнуть?

— Пожалуй, нет.

— Вот именно. Верзила тоже с нами. Так что — вчетвером реальный шанс избавиться от проблемы.

— Верзила думает также?

Кеша кивнул.

— А тебе не кажется, что если киллер задумал положить нас всех, проще было бы сделать это здесь, — сказал я. — Пара тройка гранат или что посерьезней — и от нашего сборища осталось бы одно воспоминание.

— Я думал над этим. Валерик, — он стал загибать толстые сарделичные пальцы. — Марьиванна кассирша, Тамара Мироновна, Живодер. Это только те, кого мы знали. Вполне возможно, что мертвы те, кто пока к нам не присоединялся. Живые. Но уже ликвидированные.

— Мы об этом уже не узнаем.

— Верно. Но у нас есть шанс остановить беспредел.

Да, вполне возможно справиться с местечковым беспределом — подумал я. Потому что приложить руку к катаклизму всемирного масштаба мы не в состоянии.

— И, это, — помолчав, тихо добавил Яровец, — Леха еще в одном прав.

Я вопросительно вскинул брови.

— Разговор не для чужих ушей. Вы на завтра договорились?

— На послезавтра. Завтра у меня дела.

— Ну-ну. Мы с Верзилой подойдем. И еще, это, можно позвать еще одного парня. Хороший парень, с головой. А это уже команда.

Команда. Ага. Кто сможет поручиться за то, что отстрельщиком не окажется один из членов «команды»? Никто. Я подумал еще: только одно то, что они будут у меня на глазах, так сказать, под присмотром, стоило многого. И поэтому я согласился.

… - Эй, Макс! Проснись!

Я открыл глаза. Из яркого сна — успело присниться что-то прежнее — шагнул в кромешную тьму. Тут же подхватился, вскочил, не понимая, где нахожусь. И шальная мысль мелькнула на задворках: уж не успел ли меня Колюня похоронить вместе со всеми?

— Да не дергайся ты! — Руки Колюни подхватили меня на взлете, усадили на место.

— Блин, Колюня, — прохрипел я. — Где свет? Лампа погасла?

— Нет. Я выключил. Так надо, Макс. Иначе ничего не получится. Я пробовал.

— На хренище я вертел твои пробы, — не сдержался я, мокрый от пережитого страха. — Включи свет!

— Да говорю же тебе — успокойся. Сейчас глаза привыкнут. Тут не темно. Вон, луна какая, будто специально.

— Не видно ни зги. Мог бы хоть предупредить…

— Так ё… Я ж тебя предупреждал. Ты даже промычал мне в ответ.

— Промычал. Вырубился, наверное. Не знаю.

— Точно вырубился. Минут на двадцать, не больше.

Долго еще ждать твоих чудес?

Колюня тяжко вздохнул.

— Кто ж знает. Недолго уже. Наверное. Если все пойдет как надо.

— Кому надо?

— Ну, как обычно, я хотел сказать.

— О! Оно уже проходит по расписанию?

— Что ты прицепился, Макс? Недолго уж нам всем осталось.

— Чего осталось?

— Всего этого — стеба… Жизни. Как оказалось, для людей разумных без разума жизни нет. Не смогли они приспособиться выживать, как животные. Мы их называем шизиками. А какие ж они шизики? Все прежние паранойи и шизофрении — это ж просто отклонения. Ведь они ж оставались разумными. А сейчас? И ни люди, и ни животные…

— Колюня, — я сморщился. — Харе философствовать.

— Так ты ж со мной вроде согласился.

— С чем согласился?

— С моей теорией. Которую я тебе битый час излагал.

— Видно, плохо излагал, раз я прослушал.

— Жаль.

— Чего тебе жаль, Колюня? Время есть. Повтори.

— Если сам напросился, — Колюня пожал плечами. — Я ж говорю: разум — это волна. Космическая — она накрыла нашу землю, текла много веков, тысячелетий… А потом все. Кончилась волна. Укатилась дальше, к иным планетам. И унесла разум с собой. Мир есть — и ничего не изменилось. Земля осталась прежней. Только без разума. А мы? Что ж, жалкие остаточные явления. Еще немного, и мы станем такими же, как остальные. Ага, как в старой песне: кто был никем, тот стал ничем. Постой, — он вдруг перебил сам себя, — началось.

Колюня поднялся. Смутно угадываемый в темноте, подошел ко мне. Потянулся к окну и распахнул его.

Свежий ветер ворвался в затхлую комнатенку часовни — хотел бы сказать я. Но стало не так. Я представлял, как может пахнуть разрытая земля, но реальность превзошла мои ожидания. Запах удушал. Воздух, которым я тщетно пытался забить легкие, не приносил мне облегчения. Я задышал как паровоз. Широко открыв рот, я накачивал себя кислородом и все равно задыхался. Но было еще кое-что пострашнее внезапного удушья. Все пространство вокруг заполнили голоса. Множество. Сначала тихие — полушепот, полувсхлипы, смешки. Взрослые, детские. Мужские, женские. Шум разрастался, распадался на отдельные слова, потом собрался воедино, подобрался ко мне, чтобы накинуть мне на шею удавку.

Я вскочил, разрывая на груди футболку. Рванулся, споткнулся обо что-то. И упал, полетел куда-то в темноту.

— Включи свет! — орал я, используя последний воздух, со свистом вырвавшийся из груди. И мой крик тонул в десятках, сотнях других. Таких же отчаянных, пронзительных, последних.

Не слыша себя, я метался по комнате, сшибая все на своем пути. Я не мог дышать. Я почти умер, когда в углу вспыхнул огонь: мертвенно бледный Колюня сидел на стуле. Его губы беззвучно хлопали. До меня не доносилось ни звука. Не сразу я понял, что снова могу дышать — кислород живительной волной заполнял мои легкие. Грудь вздымалась, причиняя легкую боль от царапин, что я оставил, пытаясь сорвать одежду. Сквозь звенящую в ушах тишину ко мне пробились слова Колюни.

— … почти каждую ночь после захоронения. Я же предупреждал тебя. Но вы все за одно. Думаете, Колюня свихнулся. Раз с мертвецами работает — значит, обязательно сошел с ума. А что в них страшного — в мертвецах? То, что происходит — вообще не их рук дело. Если можно так сказать.

Постепенно я успокоился. Занял прежнее место у окна. Даже желание выпить пропало. Мне не хотелось объяснять случившиеся. Одно дело, какой-то вирус, убивающий разум и превращающий людей в безобидных шизиков, и совсем другое дело — восставшие мертвецы.

— Нам только зомби тут и не хватало, — буркнул я.

— Кто говорил про зомби? Нет тут никаких зомби. Стоит включить свет, все и пропадает.