Ирина Булгакова – Рандом (СИ) (страница 45)

— Цела? — не слыша себя, спросил я.

— Не знаю. Наверное, — дрожащим голосом ответила Влада и добавила лишнее, что я услышал уже на ходу. — Успокойся, Макс! Давай во всем разберемся спокойно! Еще ничего неизвестно, а ты уже завелся! Может, Тая соврала!

Я рванул дверь на себя, но она не поддалась. Не раздумывая, я выхватил из кобуры пистолет, снял с предохранителя. Я стрелял в стекло, в тишину, в обстоятельства, заставляющие меня снова и снова нажимать на спусковой крючок. Я смотрел, как сыпались осколки, я слушал звуки выстрелов, которые эхо катило куда-то к Невскому. Мне было почти хорошо, все уравновесилось — хаос, царивший внутри, выплеснулся, чтобы затопить все снаружи.

— Макс, дверь открыта, — позвала меня Влада. — Ты просто открывал не в ту сторону.

Мне было все равно. Я вошел.

Полутьма плохой подсказчик. Карманный фонарь в моей руке прочертил светлую дорогу в стеллажах, заваленных банками-склянками. Я слабо представлял, как выглядит то, что я ищу. Я заметался по аптеке, сметая все на своем пути. Соображать под грохот падающих микстур было сложно. Угасшая было ярость, разгорелась с новой силой. И я нашел выход — стал крушить все подряд. Запах стоял убойный — видимо, разбилось что-то вонючее. На очередном витке разрушения в свете фонаря возникла Влада. Бледная, она стояла передо мной, протягивая мне с десяток каких-то коробок.

— Смотри. Я нашла, — сказала она.

— Этого хватит? — спросил я.

— Хватит.

Я сгреб коробки, сунул их за пазуху.

— Пошли, — бросил через плечо. И вышел так же, как и вошел — через окно. Застрявший в раме осколок, висящий сверху, мазнул меня по щеке.

— Ты порезался, — участливо выдохнула Влада, встретив меня у входа.

Я отмахнулся от ее слов, как от назойливой мухи. В снегу отыскались мои следы, оставленные накануне. Зная, что вряд ли буду способен на визит первого января, я лишний раз проверил котел, обновил запасы провизии — пластиковые баночки из под йогурта, в которые я давно подкладывал что посерьезней, щедро пересыпая витаминами.

Подморозило. В небе, затмевая свет звезд, рассыпались огнями фейерверки. Ребята старались. В темноте двора, под хруст снега я стал успокаиваться. Глупости, Тая соврала. Такого просто не могло случиться. Эта мысль тут же накрылась второй — даже если все подтвердится, я справлюсь.

На такой оптимистической ноте я открыл дверь и вошел в тепло и темноту прихожей. Я зацепился плечом за косяк в спальне, нащупал выключатель. Слабенькая, шестидесяти ваттная лампочка осветила большую кровать, на которой спала Дашка, укрытая до подбородка одеялом. Моя девочка, моя мерзлячка. Она вечно жаловалась на то, что мерзнут плечи, поэтому и спала в моей футболке.

Я откинул одеяло и застыл. Меня нестерпимо пугала возможная правда. Нет, я хотел ее знать, но только ту, удобную, которая позволила бы мне выдохнуть и послать нах… эту гребаную сучку.

Дашка лежала на боку, прижимая колени к животу. Они мирно похрюкивала во сне. В голове мелькнуло, почти обыденно — интересно, они смотрят один и тот же сон, или каждый раз разные?..

— Макс, тут даже без теста… — начала Влада и не договорила.

Ее слова молотом ударили в мою голову. Я нагнулся, подцепил руками футболку. Яростно рванул, бросая вызов тем, кто лишил меня выбора — даже не сейчас, а тогда, давно — и в этой постели мы могли бы лежать вдвоем. Счастливые. Мертвые.

Не то, чтобы он был огромным, просто несуразно большим на ее хрупком тельце. Он выглядел словно присосавшаяся в животу опухоль, что-то скрывающая внутри. Отлично просматривались странные уплотнения, выпуклости под тонкой кожей, покрытые тонкими нитями сосудов.

— Дашка, зачем? — жалко спросил я, заранее обвиняя в том, в чем не было ее вины.

— Ма-акс, — забеспокоилась Влада. — Даже хорошо, что мы узнали. Видно, что срок поздний. Я в том смысле, что уже скоро. Ты не можешь вспомнить, когда вы были вместе в последний раз? Макс, ты можешь сказать мне все. Даже если…

— Может, она просто заболела? — я не хотел слушать Владу. — Бывают же всякие болезни. Водянка там… Надо покопаться в справочнике.

И в этот момент, отвергая мои усилия обратить правду в другую веру, на Дашкином животе что-то вздулось, поерзало и убралось назад. Я вздрогнул, отпрянув, едва не свалился, споткнувшись о прикроватную тумбочку.

— Я знаю, как называется эта болезнь, — Влада придержала меня за руку. — Она называется беременность. Если хочешь, Дашка больна. Твоим ребенком.

— Мне нужно выпить. — Я расстегнул куртку, на пол посыпались ненужные коробки.

На кухне, сжимая в руке стакан с забытым виски, я сидел, совершенно не представляя, что делать дальше. Ехать к Султану? У него там баб в возрасте до фига, может, и найдется кто-нибудь, кто примет роды. Литература там, справочники… И еще медикаменты…

— Так ты можешь ответить на вопрос? — Влада села на диван напротив. — Просто это поможет установить срок. Мне нет дела до всяких моральных вопросов…

— Тебя интересует, спал ли я с ней после того, как все случилось? Тая может засунуть свои грязные слова себе в задницу. После того, как все началось, даже в такую больную голову как моя, подобная мысль не приходила! Я люблю… любил ее. Она была моей девочкой. Я кормил ее, укладывал спать… Обнимал…

Меня накрыло. Слова пристыли к горлу. Я одним глотком осушил полстакана виски.

— Не переживай ты так, Макс! — напомнила о себе Влада. — Справимся!

— Справимся. Смешно. Ты даже не представляешь себе, о чем говоришь. Нашлась тут. Знаток.

— Что ты вообще обо мне знаешь? — вдруг прорвало ее. — Да я заботилась об Антошке с первых дней! Когда маму выписали, отец вообще к Антошке не подходил! Бабушка и дедушка в Выборге. Так что это я помогала маме! Купала его, кормила. И что такое маленький ребенок уж знаю побольше тебя!

— Ладно, ладно. Успокойся. Разоралась.

— Я спокойна. И еще. Мне кажется, у нас появилась надежда.

— Думаешь? — я понял ее с полуслова.

— Надеюсь. В любом случае, помни, ты не один.

Я не сдержался, усмехнулся.

— Ерунда все это, Лада. Обман. Мы все одиноки. Каждый из нас. Это кажущееся не-одиночество вынужденное. Ты что же думаешь, раньше та же Натаха спала бы с Султаном? Или в обычной жизни Алиска обратила бы внимание на Даньку?

— А ты на меня? — подсказала мне Влада.

Я посмотрел на нее. Она занавесилась волосами, но губы ее дрожали.

— Ладушка-оладушка…

— Скажи мне, что все не просто так. То, что происходит между нами.

Трогательная, милая, она пробила меня до глубины душа, напомнив прежнюю Дашку.

— Иди ко мне.

Она безропотно подчинилась, обошла стол и села ко мне на колени, заполнив пустоту между распахнутыми руками. Теплая, отзывчивая, она обвила мою голову, заставив уткнуться носом в тонкую шею. Туда, где билось сердце, стремительно отсчитывающее бесконечные тук-тук. Я прижался губами к ее шее, коснулся маленького уха, спрятанного в волосах. Она задохнулась, опустила голову, нашла губами мои губы. Горячая волна накрыла нас обоих, вошла внутрь, переиначила все по-своему. Одним росчерком пресекла тревожные мысли, часть отправила в прошлое, часть в будущее. В настоящем осталось хрупкое, податливое тело, так настойчиво отзывающееся на ласку.

Исполняя свой ритуал, пошла в туалет Дашка. В разорванной футболке, из которой торчал большой живот. Зачем-то постояла у входа на кухню, равнодушно окидывая взглядом наши обнаженные, блестящие от пота тела…

Я проснулся ближе к утру, на наспех разобранном диване в гостиной. С трудом разлепил глаза, отыскав в темноте разбудившую меня Владу.

— Макс, я не хочу тебя пугать, — сказала она. — Но у твоей Дашки, кажется, отошли воды.

Глава 11. Not found

Not found

Прикольно. Получается, нашлись слова после смерти. Я посмеялся бы, если б смог.

Смотри, у каждого пути должен быть свой конец. Плохой, хороший — отдельный разговор. Я не об этом. Вот ты вышел такой весь бодренький, посвистываешь, и все у тебя вери гуд. И внутри все поет, потому что ты знаешь, конец вот-вот, короче, скоро. Проходит там час, полтора, а еще не видно ни конца, ни края. И птички в твоей душе такие напряглись и о-па — подзабили малёхо на песни. Ты устал. А все идешь, но уже понимаешь, что всякие «вот-вот» и «скоро» не для тебя. Единственное, что тебе остается — это терпение. Нет, ты с удовольствием положил бы на него, но темы это не отменяет. Ты все равно, на хрен, идешь. И птички давно сдохли, и на душе тоска. А теперь самое страшное. Ты хочешь ведь знать правду? Ты начинаешь подозревать, что не знаешь куда и когда придешь. Незнакомое чувство, верно?

Ты, правда, такой идиот, или тебе все разложить по полочкам? Жизнь это наша — вот, что я имею в виду. И песни у тебя поются только тогда, когда ты знаешь, когда твой конец. Смешно звучит? Да поясню, не ссы. Мы все считаем, что наш конец прячется между цифрами восемьдесят-девяносто. А потом вдруг ты начинаешь понимать, что все может сложиться по-другому. Что ты, вроде, не обязан отбрасывать коньки так поздно, а когда — неизвестно. Во-от. Стоит тебе это понять — и ты попал. Завтра, сейчас, потом — для тебя вполне реальные отрезки пути, а для твоей смерти — пшик, капля на раскаленной крыше.

Ненавижу всю эту философскую хрень. Объяснил как смог, а ты понимай как хочешь. Скажу честно: я не отмерял себе ни восемьдесят, ни девяносто. Но и не думал, что все случится так скоро. И вообще, была мыслишка считать себя бессмертным. Ну, смейся, смейся. Давай, делай вид, что знал, что на уме у того, кто это затеял. Но я ж мог надеяться, да? Когда все вокруг шизанулись, я стал избранным. А что, разве не так? Каждый бы на моем месте подумал бы то же самое. И ты! И ты! А результат?