Ирина Бугрышева – Я трогаю войну руками (страница 7)

И одно желание – восстановиться и идти дальше защищать Россию.

Я сижу рядом с Сашей сегодня, буду сидеть завтра и послезавтра. Пока ему так тяжело, буду рядом.

– Мы с тобой одной крови, – твержу ему.

Саша кивает.

Кивает, потому что не может говорить. Стиснув зубы, терпит боль. Смотрит на часы – сколько минут осталось до обезбола? А потом просыпается – открывает глаза, – а я рядом.

Я рядом. Могу смочить губы. Могу держать руки на его руке – чтоб стало чуть легче и боль ушла. Режу тейпы на тонкие полоски и клею их на пальцы, скрюченные контрактурой.

– Тейп оставить?

– Не надо. Приходи сама. Наклеишь. Через три дня станет легче, Ир. Осталось три дня. И мы поговорим о чём угодно.

Наши берут Авдеевку.

И никто не звонит снизу на пост медсестры и не говорит, что часы посещений закончились.

Немного поработав с неспящими бойцами, я вышла из палаты.

– Спасибо за Сашу! – донеслось мне вслед.

Я спускалась по лестнице и думала: Россия – это невероятные мужчины. С синими глазами. Крестами на груди. И верой.

Как Саша.

Тридцать девять операций. А сколько впереди?

Крест и вера. На том и стоим. Так и победим.

23 сентября 2023 года

Андрей и Володя

…В прошлый раз в четырнадцатой лежал молодой совсем боец, лет двадцати.

– Сядьте около меня, – говорит.

Я села.

– Можете мне загадки позагадывать? Я пока прикосновений боюсь, больновато. А поговорить хочу. Но о чём, не знаю. А загадки я с детства люблю разгадывать.

Благодаря детям у меня два гигабайта загадок в голове. Полчаса хохотала четырнадцатая палата. Из пятнадцатой ходячие набились в наш тесный клуб раненых, весёлых и находчивых – не хотели расходиться.

– На заборе поутру кукарекал…

Хохочет палата и хором кричит:

– Кенгуру!

– Что у вас здесь? – заглядывает медсестра и тоже хохочет.

– Съела зайца и ловит второго чёрно-бурая злая…

– Корова!

– Ещё! – требует боец, который просил загадки.

– Как в автобусный салон к маме в сумку прыгнул… – говорю я с тем же интригующим видом, что говорила трёхлетним детям.

Хохочут бойцы.

– Клубком свернулся, ну-ка тронь, со всех сторон колючий…

Опять слон, понятное дело.

– Кто стучит, как барабан? На сосне сидит…

Мнения разделились. То ли баран, то ли кабан.

– Кто в малине знает толк? Косолапый бурый…

У меня в голове уйма загадок. Лишь бы боль забылась.

…А ещё помню, как я в четырнадцатой палате читала бойцу книгу «Несвятые святые».

– Слушайте, – сказал тот боец. – Батюшка приходил. Причастил нас. Мне подарил Евангелие и «Несвятых святых». С Евангелием всё ясно. Он сказал по главе в день читать. Тут крупный шрифт, я смогу. А «Несвятые святые» – как, хорошая книжка?

– Отличная! – говорю.

– Вы читали? – спрашивает.

– Три раза.

– Можете мне почитать? А то после контузии ещё зрение не вернулось. А буквы мелкие. А мне тоже интересно.

И я начала с истории «Про кота». Читала тихо, но слушала вся палата. Я старалась сдерживать смех, читала серьёзно. К финалу рассказа кот, который гадил хозяевам в кровать, превратился в копта. Батюшке так послышалось во время исповеди:

«Отец Глеб, игумен из Троице-Сергиевой лавры, служил тогда временно в Донском монастыре и был очень добрым, средних лет священником. Обычно он стоял на исповеди, облокотившись на аналой, и, подперев бороду кулачком, выслушивал грехи прихожан. Николай очень подробно и чистосердечно поведал ему всю свою печальную историю. Он старался ничего не утаить, поэтому говорил долго. А когда закончил, отец Глеб помолчал немного и, вздохнув, проговорил:

– Н-да… Нехорошо, конечно, получилось!.. Я вот только не понял: этот копт, он что, в университете учится? Там что, общежития у них нет?

– Какой „копт“? – переспросил Николай, другой раненый боец.

– Ну тот, который у вас живёт, про которого ты сейчас всё это рассказал.

– И тут до меня дошло, – завершил свою историю Николай, – что отец Глеб, который был слегка туговат на ухо, десять минут смиренно выслушивал мой бред про копта, который зачем-то живёт у нас в квартире и гадит в нашу кровать, которого я зверски избил, а он залез под стул, сидел там и плакал… И тогда я понял, что самые прекрасные и непостижимые, самые терпеливые и великие люди на свете – это наши священники».

Палата хохотала. И я тоже.

– Давайте скину вам аудиокнигу, – сказала я тогда. – Будете слушать вместе.

– Будем, – согласились бойцы.

В пятнадцатой шла уборка. Потому я зашла в четырнадцатую, откуда сегодня доносились стоны. Поняла, что боец тяжело отходит от операции. Максимально тяжело. Стонет на границе выхода из наркоза, накрывается с головой одеялом – свет режет глаза. Спазмы скручивают желудок, а вырвать нечем. Давно не ел.

– Посидеть рядом? Помочь?

Мотает головой. Не посидеть. Не помочь. Оставить в покое. Чтоб не свидетельствовать бессилие. Завтра станет легче.

Я киваю. И иду в пятнадцатую.

– Не бойтесь, – говорит Андрей, будто извиняясь. – Не бойтесь, одеяло отодвиньте. И всё увидите сами.

Я за полтора года видела столько всего… Я не боюсь. Отодвигаю одеяло и молчу. Такого я не видела.

– Я из Сызрани. На Волге, знаете? Мобилизованный. Жена, двое детей.

– Старшая дочь?

– Оба сына. Семь и тринадцать.

– Волга широкая у вас?

– Очень широкая.

– А у нас, под Тверью, где родители, исток. Не знаю, сколько метров. Узкая совсем. Я её минут за восемь переплываю.