Ирина Бугрышева – Я трогаю войну руками (страница 4)

Мы начали дышать в такт. Я задавала глубину дыхания. Костя старался добрать воздуха.

Дышали вместе. Сколько получалось.

– Отдыхаем! – сказала я. Костя потянулся за бутылкой с водой. Глотнул. Устал.

– Как тебя ранило? – спросила я. Он посмотрел долгим взглядом:

– Точно хочешь знать?

Я кивнула.

Он глянул на мои руки:

– Продолжать дышать будем?

– Конечно. После перерыва. Тебе надо восстановиться. Не так сразу.

…Выйду на любом полустанке. Запою: «Где же вы теперь, друзья-однополчане?» Оглянусь – друзья везде. Кто без ноги. Кто с пластиной в руке. Кто-то с протезом в бедре. Игорь будет рад мне и в Донбассе, и в Крыму. Костя – на Урале.

– Это был сентябрь, – Костя продолжил рассказ. – Раньше мы не задерживались больше суток на одном месте, чтоб «не срисовали». А тут – третий день сидим в лесополосе, мобильные группы раскиданы по лесу, примерно в сотне метров друг от друга.

Обычный день. Нас было четверо, почти полный экипаж. Я, Старший, Участковый и Рыжий – последний три дня назад вернулся из отпуска. Беспилотники тоже были с нами.

Время подошло к обеду. Продукты, воду и всё, что нужно, нам подвозили. С обеспечением проблем не было. Старший наварил кастрюлю борща – все с удовольствием поели. Мне доверили уничтожить остатки, поэтому я съел двойную порцию.

Около двух часов дня Участковый ушёл копать окопы. Мы втроём были в станции.

БАБАХ! Смотрим: слева, рядом со станцией, прилёт. Срывает крышу с кабины. Выскакиваем из машины и бежим в сторону окопа. Первым бежит Старший, за ним Рыжий и я замыкающим. Не успеваю сделать и десяти шагов – БАБАХ! Следующий прилёт.

Тебе говорили: Хаймарсы летят неслышно?

Меня отбросило взрывной волной метров на десять. Я приземлился между двух деревьев. Больше разрывов не слышал. В голове гудело. Хотел встать и бежать дальше. Но одна нога была неестественно завёрнута влево, я её не чувствовал. Смотрю выше: вся одежда с левой стороны от колена до подмышки в хлам разодрана.

Мысль в голове была одна – не поверишь! – «любимый кожаный ремень испортили!»

Я пытался нащупать что-то с левой бочины, поднял руку, а у меня вся ладонь в крови темно-красного цвета. Тогда понял – серьёзно зацепило. Лежал и думал: сейчас прилёты закончатся, и кто-нибудь из парней появится. Достал из аптечки промедол, воткнул себе.

Прилёты закончились.

Хаймарсы выпускают пакетами по шесть ракет – проверено.

И тут подполз Рыжий. Заорал мужикам: «Быстрее сюда, Самурая ранило!» И тише добавил: «Костян, у тебя тут звездец». Подбежали парни, переложили меня на носилки, вытащили из леса. Подлетел Санчес на «Урале». Меня закинули в кузов, следом затащили Камаза. У него было разорвано всё на спине, рана в два раза больше теннисного мяча, пробито лёгкое. Потом запрыгнул Старший, у него было три дыры в животе. За ним затащили ещё двоих, я не смог разглядеть, кто там был. Последним запрыгнул Матрос, сопровождающий.

Санчес вдарил по газам, мы помчались по изрытой снарядами дороге. все в кузове подпрыгивали, матерились на Санчеса. Но я его понимал: нужно быстрее доставить в госпиталь всех, пока кто-нибудь не отъехал от кровопотери.

Сквозь стоны услышал чей-то голос: «Парни, только не отключайтесь». Понял – это Матрос. Он боец бывалый, был в Сирии два раза, на СВО с самого начала. Взгляд у него был понурый. Всё понятно: тяжело смотреть на товарищей, с которыми десять минут назад пил чай. Вот же только чай допил, а теперь они затрёхсотились.

А кто-то ещё хуже… Двести.

На блокпосту нас остановили проверить. Я слышал голоса снаружи: «Чё везёте? Дезертиры есть?» – «Трёхсотые. В госпиталь». – «Проезжай быстрее».

В госпитале было столько раненых, что нас некуда было положить. В коридоре всё заставлено – кто на каталке лежит, кто на полу. Крики, суета, все бегают, всё в кровище кругом. С меня срезали остатки одежды, часы и документы положили в пакет.

«Сейчас борт на Питер будет, там подлатают», – сказал молодой парнишка в хирургическом костюме. То ли медбрат, то ли врач. Думаю: если в Питер – значит, всё будет хорошо.

Погрузили. Борт под завязку. Раненые в четыре яруса, без ног, без рук, наспех перевязанные. Стонут, кто-то орёт благим матом, кто-то без сознания, жара невозможная. Скорее бы долететь, во рту всё пересохло.

На полосе нас уже встречала куча автомобилей скорой помощи. Грузили по два человека в машину – и в госпиталь.

Меня загрузили в машину с морпехом без руки по локоть. Он орал всю дорогу. Потом и в реанимации мы с ним вместе лежали. В приёмном покое нас распределяли по отделениям. Подошла врач хирургического отделения, потыкала пальцем в живот: «Хм-м… Интересный случай». И тут же закричала что было сил: «Срочно в операционную!»

Как ты понимаешь, борщ после этого дня не ем.

Костя замолчал. Перевёл дух. Глотнул воды. Посмотрел на меня – вот и всё.

– Слушай, Самурай, – спросила я, – а как ты ощущал время на войне?

– Как кусок жизни. Просто отрезок времени. Как путь, который надо пройти.

– Ты прошёл этот путь достойно! – улыбнулась я.

– Мурашки пошли в онемевшее бедро, – улыбнулся в ответ Костя, кивая на мои руки.

Я опустилась с живота на раненую ногу. Трогала колено. Импульс шёл в бедро.

– Кем ты был до СВО?

– Инструктором тренажёрного зала.

– Поможешь мне поднять пульс на тренировке? – спросила я. – Фигачу, а выше ста двадцати – ста тридцати – никак.

– Не вопрос! – серьёзно ответил Костя.

И улыбнулся так, что я поняла – сработаемся. Жизнь длинная. Нам будет чем заняться, когда победим. Когда я выйду на метафорическом полустанке, а рядом будет кто-то из моей Великой Страны. Независимо от того, где я выйду. Казань? Сыктывкар? Волгоград? Владивосток? Порхов? Мурманск? Екатеринбург?

У меня везде теперь свои люди.

– Дышать будем дальше? – спросил Костя.

Я в ответ положила руки на рёбра и кивнула: начинаем.

Я вышла из палаты спустя полтора часа. Девчонки, Надя и Женя, закончили раньше, перешли в соседнюю палату. Я направилась туда же.

В дверях столкнулась с Саней. Он возвращался из своего колясочного километрового забега по коридору. Я улыбнулась ему.

– Так вы скажете, – посмотрел мне в глаза Саня серьёзно, – почему приходите? Мне непонятно.

– Скажу, – говорю. – Раз вам так важно это узнать, я скажу. Только чтоб никто не слышал.

Саня кивнул и сдал на коляске назад. В коридор. Чтоб я могла выдать свою военную тайну. И чтоб лишние уши не слышали ничего.

– Была такая история, Александр. Июнь сорок первого. В первые дни войны в деревню пришли повестки. Мобилизация. Бабы плачут. Водка льётся. Машинка сбривает чубы. И только один мужик сажает картошку. Три часа осталось до военкомата – сажает. Два часа – сажает. Час – сажает. Люди смотрят на него – никак с ума сошёл? Можно это время за столом провести с тостами. Можно успеть в баньке напоследок попариться. Можно с бабой своей помиловаться. А он сажает. К тому ж конец июня. Поздно уже картошку сажать. А мужик – прямо с огорода, захватив вещмешок – в военкомат и на войну.

– И что дальше? – спрашивает Саня недоумённо.

– То, что эта картошка спасла жизнь его семье. И ещё нескольким семьям рядом. А когда партизаны в лесах около этой деревни прятались – и им тоже. Мужик вернулся домой через четыре года – цела его семья. И вот тогда уже были и тосты, и банька.

– Не понял… – нахмурился боец.

– Считайте, что вы, уходя на фронт, посадили картошку. И сейчас мы здесь восстанавливаем вас, потому что вы сделали всё правильно. И чтоб вы вернулись с Победой домой, у нас тут есть всё – время, силы, картошка… Эту картошку, конечно, поздно посадили – когда уже спецоперация в разгаре была. В смысле волонтёров в госпиталь не сразу допустили. Но, как видите, взошла картошка.

– Понял! – Саня миролюбиво улыбается.

– А ещё, – улыбаюсь я в ответ, – у рыбаков есть присказка: «Время, проведённое на рыбалке, не засчитывается за время жизни». Знаете?

Он кивнул.

– Тут – то же самое. Время, проведённое в госпитале, не засчитывается. Ты как бы живёшь. Но тебе это время не засчитывают. И в итоге у меня там, наверху, в божественной бухгалтерии, сложат все субботы, и я проживу на год-другой подольше.

Саня ухмыльнулся:

– Теперь вообще ясно. Так бы сразу и сказали!

Саня Морев направился в палату. Оглянулся на пороге и сказал, не таясь, – видно, что не военной тайной поделился:

– А у меня война – это просто жизнь. Где-то день за два. Где-то за три. Но ничего такого. Просто жизнь. И там, за ленточкой, и здесь. И дальше – тоже, та жизнь, которая будет в военкомате – это просто жизнь будет. Просто жизнь и служба России.

Он заехал на коляске в пятнадцатую палату. А я пошла в соседнюю. Ну раз уж субботы не засчитываются за время жизни.