Ирина Бугрышева – Я трогаю войну руками (страница 3)
– Не больно?
– Нет, – выдохнул Игорь. – Не стесняйся, можно сильнее.
– Не нужно сильнее, – замедлилась я, – тут же предплечье. Выдыхай и расслабляйся.
Игорь замолчал, прислушиваясь к ощущениям в спине и плече.
– Тоже сейчас начнёшь спрашивать, что я здесь делаю? – подначила я его, который весь наш разговор с Саней выслушал от и до.
– Не начну, – покачал головой Игорь и серьёзно добавил: – Я вижу, что ты здесь делаешь.
Я мягко работала со спиной. Там был не то шрам, не то след от царапины – в виде логотипа «Найк».
– Что это? – я провела пальцами вдоль шрама.
– Второе пулевое. Пуля шла стелющим по земле, а я лёжа отстреливался. Любопытно так получилось. Пуля зашла в задний карман штанов, прошла между поясом и ремнём, чирканула по спине и вылетела с плеча – с кителя.
– Любопытно! – согласилась я послушно.
На самом деле мне было скорее страшно, чем любопытно.
Я расслабляла Игорю спину и, будто опасаясь той пули, аккуратно обходила логотип «Найк».
Казалось, мы одни в палате.
Я посмотрела в сторону окна, где лежал Костя. Он – из Екатеринбурга. Двое сыновей. Девять лет. И тринадцать. Ранение в бедро. Эндопротез не прижился. Его вытащили, и теперь нога висит так же, как у Игоря рука. Новое протезирование – месяцев через восемь.
Я представляю, как Косте лежать дома до Нового года, расстраиваюсь. Волнуюсь, приживётся ли новый эндопротез. И как сложится новая жизнь.
Но Костя не унывает. То читает рассказы из книги «Расстрелять» Александра Покровского, то улыбается – чему-то своему: будто ныряет в иной мир, хочет домой.
Передвигается он на костылях. Шагает одной ногой. Вторая подволакивается по инерции.
С ним хочется сидеть рядом и молчать. В прошлую субботу я клала руки Косте на живот. Говорила: «Дыши». Мягко расслабляла диафрагму. И грелась в его улыбке.
Ещё недавно Костя поддерживал меня взглядом во время разговора с Саней, а теперь уснул.
Вадим и Андрюха уснули тоже.
Сончас.
И только Саня рассекает в коридоре.
И май мается за окном черёмухой и сиренью.
– Вторая пуля, понятно, чирканула, – я уже смелее шла рукой вдоль логотипа «Найк» на спине Игоря. – А первая? Как всё случилось?
– Тебе подробно? – спросил боец.
– Если хочешь, – кивнула я. – Время у нас есть.
– Это была шальная пуля. Досадно всё произошло, но как есть.
Парни вокруг мирно спали. После массажа клонит в сон. Солнце заливало палату. Я расслабляла Игорю шею и плечи. И будто чувствовала, как под моими пальцами, словно масло, тает напряжение.
– При выполнении боевой задачи я штурмовал позицию, левый фланг противника, – начал Игорь.
Он говорил по-прежнему тихо, приходилось прислушиваться. Эмоций в рассказе не было. Как будто беспристрастный навигатор озвучивал маршрут, и было непонятно, чем всё закончится.
Но я-то знала, чем всё закончится. Игорь сидел рядом. С раздробленной правой рукой.
– Я там был в одиночку, у меня была задача при поддержке бронетехники пройти по определённой тропе. Я эту тропу заранее разведал. Ползал по посадке, высмотрел полосу среди минных полей. Мне нужно было в упор зайти и осмотреть их позиции. Бронетехника не пришла. Я пошёл один.
Меня внутри морозило: «
– Дистанция была сто двадцать метров, их артиллерия долбила рядом. Я под артиллерию зашёл к ним и нарвался на огневую точку на левом фланге. Отходить назад – не по мне. Если б спалился, мог в спину получить очередь. Вызывать по рации наших – не было возможности и времени, всё могло плохо закончиться. Выявил бы себя – и дальше было бы сложно. Решил принять бой. Воспользовался фактором внезапности. Всё как положено: закинул гранату, уничтожил левый фланг – всех, кто там был. Человека три. Такие же ребята, как и мы. Самый страшный бой, знаешь, – это бой с самим собой…
Игорь замолчал.
– Свои? Наёмники? – выдохнула я. – Не спрашивай, Ир. Чем славян убивать, конечно, лучше давить наёмников. Мы-то единый народ. Мы снова объединимся. Когда-нибудь потом…
Игорь помолчал, тяжело вздохнул и продолжил рассказ:
– Продвинулся дальше, по брустверу, по тыловой стороне. И тут пуля отстегнула мне руку. Я даже не понял, что произошло. Рука повисла, пришлось бегом уходить по тропинке. Сто двадцать метров через горелые танки – к своим позициям. Когда добрался до окопа, сослуживцы оказали первую помощь. Расстегнули китель, осмотрели, поняли, что за пуля. Рука была на месте, но сильно повреждена. Накололи меня препаратами – я пришёл в себя. И после этого пришлось ещё один бой принять: надо было показать нашим ещё одну позицию, чтоб там закрепиться. Пошли снова туда – по тропе. Пробирались на дистанцию семьдесят метров и на отходе опять приняли бой. И тут второе пулевое. Ну, ты помнишь.
Я мягко расслабляла Игорю правую сторону – ключицу и шею. На словах «Ну, ты помнишь» взгляд снова уткнулся в спину.
Помню.
– Я тогда был без брони, и хорошо. Был бы в бронике – пуля отрикошетила бы и ушла мне в корпус. А так она просто чирканула.
– Ты ложись на спину сейчас, – сказала я Игорю, – руку сверху. А я аккуратно расслаблю живот.
Игорь лёг. Перевёл дух. Продолжил:
– Пуля шла стелющим по земле, а я, лёжа на спине, отстреливался.
Он лежал передо мной на спине. И я не могла представить, как он в таком же положении отстреливается. Остановила себя – мне и не надо это представлять…
– Пуля зашла в задний карман штанов, вылетела с кителя. Курьёзная ситуация. Я сразу не понял, какого рода ранение получил. Думал, что пуля где-то во мне застряла. Товарищ потом посмотрел и говорит: «Всё в крови, но всё хорошо, чирком прошла». Потом я своим ходом шёл на точку эвакуации – около семи километров. Приехала эвакуационная группа. На «буханке» отвезли меня в больницу.
Игорь молчал, чуть качая руку. Я расслабляла ему живот.
Я расслабляла ему живот и думала о том, что потом, когда война закончится, вокруг меня будет моя Россия. Вся Россия – моя.
Где ни окажешься – везде будут
С которыми мы теперь связаны навсегда. Незримо и крепко.
Так, чтоб при встрече обняться и не выпускать друг друга. И не замечать оторванные ноги, руки, шрамы на лице. Видеть только сердце.
И спасать друг друга верой в то, что мы идём вперёд. Вместе. За Родину.
– Слушай, – спросила я, – а как идёт время на войне?
Игорь задумался:
– Как в другом исчислении. Война – это целая вечность. Особенно в условиях интенсивных боев. И кругом смерть. А война, знаешь, это не только смерть… Ты смотришь честно в её глубину – и видишь в этом жизнь. Знаешь, что у тебя есть долг. Есть задача. И нужно выполнить задачу максимально эффективно. И живёшь дальше – в этой нескончаемой вечности, выполняя свою задачу.
Костя проснулся. Начал тренироваться. Закинул на трубу над кроватью резинку, принялся качать руки и пресс.
Я подсела к нему. Он приостановил тренировку.
– Поработаем?
– Давай! – улыбнулся Костя.
Даже в одном слове – в этом «давай» – слышался уральский говор. Я так, по говору, сразу догадалась, что он с Урала. Почти наугад месяц назад спросила: «Екатеринбург?», а Костя кивнул в ответ.
– А у меня бабушка и дедушка из-под Алапаевска. Деревня Нейво-Шайтанка, знаешь?
– Знаю, – улыбнулся Костя. – У меня жена из Алапаевска, там рядом.
Я положила руки ему на грудную клетку. Начала мягко раздыхивать рёбра.
– Знаешь, – говорю, – тебе важно сейчас дышать на полную. Ты не ходишь. Нагрузки на тело нет почти. Воздуха свежего нет тоже. Зато стресс ты пережил большой. И всё ещё переживаешь. Дышишь поверхностно. Я сейчас буду немного шевелить рёбра, помогать тебе, а ты старайся вдыхать поглубже.
Костя кивнул.