Ирина Бойко – Последний гость (страница 6)

Отец Глеба мечтал стать летчиком, но отучился только на бортинженера, и, хотя являлся членом летного экипажа, сесть за штурвал и подняться в небо ему не было суждено. Несбывшаяся мечта терзала его, как незаживающая рана. И когда в семье родился сын, мужчина без колебаний решил: теперь летчиком станет Глеб.

С первых дней жизни ребенка отец принялся за дело: закаливание, физподготовка, непрерывное обучение. Мальчику не позволялось отступить ни на шаг от железного режима, того самого, что висел на холодильнике на кухне, словно дамоклов меч. Но, как ни бился несостоявшийся пилот, выковать из сына богатыря не получалось. Глеб рос болезненным и хрупким, больше напоминая не будущего аса, а изящную девочку. И этого отец вынести не мог.

Корень своей лютой, животной ненависти к отцу Глеб всегда искал в одном утре. Том самом. Жили они тогда в северном военном городке, затерянном на берегу широкой реки. Когда-то по ней ходили суда, но потом она обмелела, ее берега заросли камышом и осокой, а зимой на поверхности образовывался прочный лед, припорошенный сероватым снегом.

Глебу только-только исполнилось семь, зимние каникулы закончились, и каждое утро было для первоклассника маленькой пыткой – нужно было успеть до школы вычеркнуть все пункты из отцовского списка. Тот лежал на тонком кухонном подоконнике, как обвинительный акт.

Но в то утро Глеба разбудил не будильник. За стеной, в родительской спальне, стоял сдавленный гул – непонятная возня, приглушенные голоса. Сначала он лишь ворочался, уткнувшись в подушку, но когда сквозь стену прорвался умоляющий плач матери, мальчик сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Та комната с вытянутым окном под потолком была для него запретной территорией. Но сейчас, услышав эти рыдания, этот ужас в голосе единственного родного человека, он готов был броситься туда, забыв все запреты.

Внезапно дверь распахнулась. В низком проеме, залитая светом из кухни, возникла массивная фигура отца. За его спиной мелькнула мать, ее волосы выбились из косы, она судорожно засовывала руки в рукава старенького пальто, а из ее груди то и дело вырывались приглушенные всхлипы.

– Рома, завтра же девятнадцатое… Давай завтра, как все люди, – голос ее был тонок и прозрачен. – Прошу тебя, Ромочка…

– Вот ещё! Чтобы вы меня завтра перед всем народом опозорили? Чтобы при всех эти нюни распустили? – мужчина бросил слова, как плевок, и, не глядя на жену, накинул на Глеба колючий, пахнущий пылью плед. В следующее мгновение мальчика, легкого как пух, вырвали из постели и понесли через темную квартиру – к выходу, в колючую, морозную мглу.

На небе только начал заниматься рассвет, совершенно безлюдная улица показалась мальчику чужой и грозной. Крепкий мороз сковал босые ноги, торчащие из-под небрежно накинутого покрова. Бежавшая позади мать в распахнутом пальто рыдала уже навзрыд, и Глеб понял, что сейчас должно произойти что-то ужасное, и тоже громко заплакал:

– Папочка, куда ты меня несешь, что ты хочешь со мной сделать?! Прости меня, пожалуйста, я буду слушаться тебя, – лепетал он, не понимая своей вины. – Куда ты меня несешь, папочка?

Мужчина, не обращая внимания на мольбы жены и слезы сына, широко шагал, свернув к лесу, иногда даже переходил на бег, и только когда они вышли к недавно выстроенному мостку, ведущему к проруби для купания в Крещенский сочельник, Глеб с ужасом осознал, что сейчас будет. Он вытаращил глаза, худые пальцы вцепились в грубую ткань отцовской куртки:

– Отпусти меня, не надо, не надо, отпусти!

К его крику присоединилась мать, умоляя подождать до завтра:

– Ромочка, завтра его Бог защитит, положено окунаться девятнадцатого, на Крещение, а сейчас прямо из постельки не выживет Глебушка, заболеет, простудится… – Она хватала мужа за руки, тянула на себя сына. Но когда в ее тираде послышались слова «Он такой слабенький», мужчина резко оттолкнул жену и быстро окунул Глеба в прорубь, придавив рукой с такой силой, что тот с головой ушел под воду.

Мальчик перестал сопротивляться, его замерзшее тело уже ничего не чувствовало, он поднял голову на свет, еле пробивавшийся через толщу воды, и наблюдал, как пузырьки выдыхаемого им воздуха медленно поднимаются вверх, потом заметил свои руки с растопыренными пальцами и черную большую пуговицу, которую оторвал от куртки отца, все это, как в странном сне, медленно плыло перед глазами. Ему стало вдруг так легко и безразлично, что показалось, он уже умер, и тела нет, а только душа парит в тягучем, мягком желе бескрайней вселенной. Внезапно чья-то огромная рука схватила его за волосы и потащила из воды.

Годы спустя, с дипломом IT-специалиста в кармане, Глеб оказался в Персиковой Долине. Ему казалось, он наконец сбежал. Но побег оказался только географическим. Его ненависть к отцу переродилась в ненависть к целой эпохе – отцовской. Его раздражало то, как старое поколение старалось навязать молодежи свои ценности. Ему были чужды любые традиции, его тяготило всякое назидание, а если кто-то говорил ему, что нужно делать, он тут же чувствовал, словно огромная рука опускает его в ледяную воду, и начинал отчаянно сопротивляться. Он не понимал, что борется не с системой, а с семилетним мальчиком в проруби. Его жажда мести искала мишень и находила её в «престарелых толстосумах» на руководящих постах. Его мечтой стало общество, стерильное от прошлого, где правят такие же, как он, – молодые, быстрые, с обожжённой памятью и верой только в следующий апдейт.

И когда судьба занесла его в Персиковую Долину, он с первого взгляда понял: этот поселок, отрезанный от мира с одной стороны горным хребтом, а с другой – морем, был почти готовым макетом его утопии. Он нашел идеальный плацдарм – место, где можно было низвергнуть старых богов и возвести город будущего.

Сегодняшним утром Глеб, как и обычно, бежал трусцой по тротуару вдоль ровно подстриженной зеленой изгороди и не мог без раздражения слышать звук газонокосилки, который доносился то с одной, то с другой стороны. Его доводили до исступления буйно цветущие клумбы с удушающим ароматом лилий, женщины с плетеными корзинами, собирающие поспевшую черешню, по-соседски переговаривающиеся друг с другом, словно добрые подруги. А стоящий на лестнице крепкий седовласый мужчина, подкрашивающий и без того идеальные наличники окон, вовсе заставил Глеба сердито скривиться. Он мечтал, что эти улицы заполнят роботы, вытеснив тем самым ручной труд, он представлял себе стеклянные купола над павильонами виртуальной реальности, что еду будут доставлять дроны.

«Чего они суетятся вокруг своих бесполезных цветов? – метались в его голове раздражённые мысли. – Кому нужны эти газоны? Лучше бы за это время совершили виртуальное путешествие на Марс». Глеб не хотел быть похожим на этих людей и все время старался продемонстрировать, что не желает жить по их законам, а если учесть, что его улица называлась Звездная, и по законам Долины ее жители могли иметь только красные крыши домов и высаживать у себя во дворе цветы красных оттенков и никаких других, такое ущемление прав для Глеба было выше всякого здравого смысла, и он не собирался с этим мириться. Поэтому, когда у его дома буйно зацвел ярко-красный олеандр, он схватил ржавый секатор, доставшийся ему от бывших хозяев, срезал все до единого соцветия и уже на следующий день заменил этот куст на белую колерованную сирень. К счастью, его дом находился на окраине, и этого вопиющего безобразия никто из комитета по благоустройству так и не заметил.

Ежедневный маршрут для утренней пробежки у Глеба почти никогда не менялся. Он бежал до начала своей улицы, стараясь не задеть по пути еще не до конца проснувшихся павлинов, вальяжно переходящих от одной лужайки к другой, а потом продолжал свой путь по пляжу и обратно. Каждое утро в Долине всегда было одинаково, размеренно, идеально настолько, что раздражало. Даже солнце слепило так ярко и так постоянно и за все дни пребывания юноши в Долине только пару раз не показывало себя в назойливой красе, что Глебу начало казаться, и оно в сговоре с мадам Надин.

Безусловно, богом солнца мадам Надин не управляла, но власть её в Долине была почти безграничной. Пока Глеб, вернувшись с пробежки, стягивал с себя мокрую футболку и мысленно проклинал этот день, Надин уже давно восседала за массивным письменным столом в своём прохладном кабинете.

Строгий брючный костюм, даже в эту жару, был её доспехами. Воздух пах полиролью и решимостью. Напротив, на высоких стульях с подлокотниками, замерли два её верных легионера.

Первый – высокий, худой, с руками, знающими вес каждого ингредиента. Шеф-повар главного ресторана. Он принёс на утверждение летнее меню и список вин, тщательно выверенных пар к новым блюдам, каждое из которых должно было стать событием.

Рядом сидел его антипод – коренастый начальник строительства. В руках у него лежали не рецепты, а сметы. Сметы на оборудование для очистки переработанной воды для того самого консервного завода, чью стройку затеяли ещё с осени. Его мир был миром бетона, труб и инженерных расчётов.

Оба они, художник и инженер, ждали теперь одного: кивка одобрения или приговора. Потому что в Долине даже изысканный вкус и точный расчёт были подчинены одному слову. Слову мадам Надин.