Ирина Богданова – Круг перемен (страница 52)
— Конечно, знаю. Это Иголкина, жена депутата Сливкина. Помнишь, такой, на бомжа похож, вечно небритый, плюгавенький.
Он переждал тираду в трубке и нахмурился.
— Что, и депутат? Сейчас буду.
— Максим, высади нас где-нибудь, мы сами доберёмся, — понимающе сказала Анфиса.
Он покачал головой:
— Я довезу вас до метро и вызову такси. Для бывшего депутата пять минут уже ничего не решают.
Машина остановилась на светофоре. Максим протянул руку Анфисе, и её рука легко скользнула в его ладонь. Он переплёл пальцы с её пальцами и вдруг решился высказать то, что крутилось у него в голове бесконечной лентой Мёбиуса. И плевать, что на заднем сиденье сидит чужой человек, а такие слова произносятся наедине. Если не сейчас, то когда?
Он с отчаянием взглянул на Анфису и на одном дыхании выпалил:
— Знаешь, я никогда не подарю тебе бриллианты, я буду забывать твои дни рождения и праздники, мне придётся работать по выходным и часто не ночевать дома, а ещё я люблю сладкое и терпеть не могу готовить. Если тебя устраивает такой неудобный муж, то… — Он замолчал и напряжённо посмотрел ей в глаза. — Может быть, ты согласишься выйти за меня замуж?
Светофор поменял жёлтый свет на зелёный, и поток машин дружно двинул вперёд. Водитель позади нервно засигналил Максиму короткими прерывающимися гудками.
Анфиса смахнула со лба прядь волос, и её глаза показались Максиму бездонными.
— Мог бы и не спрашивать. Конечно, согласна.
Тунис, Бизерта,
1926 год
Установившийся зной сводил с ума, и Вера ощущала себя раздутой жабой с дрожащими внутренностями и выпученными глазами.
Для себя она вывела три вида летней африканской погоды: жара, средняя жара и сильная жара. Сегодня была средняя, приблизительно градусов тридцать по Цельсию.
Вера отхлебнула из кружки отвратительно тёплой воды и смахнула со лба капли пота. Хозяин кафе требует, чтоб официантки выглядели свежо, как розы, и порхали, как бабочки. Легко сказать, если от жары отекают щиколотки, а пальцы становятся похожими на варёные сосиски.
Она мельком взглянула в окно, где верхушки пальм застыли в унылом безветрии.
На противоположной стороне полукруглого мыса просматривались белые стены домов старой гавани, прилепленных друг к другу в сплошную стену. Линию горизонта протыкал острый шпиль восьмиугольного минарета с перевёрнутым полумесяцем — мечеть Ребаа. Несколько раз в день с минарета заунывно кричал муэдзин. Первые годы в Тунисе его крик казался чудовищной фантасмагорией, словно она заснула и видит причудливый сон, но стоит раскрыть глаза, и мир вокруг обретёт прежние краски неяркого российского неба с прямой стрелой Невского проспекта.
По жёлтым плитам набережной шёл грузный тунисец в белой чалме, в трёх шагах за ним семенила стайка женщин, с ног до головы закутанных в чёрное. На скамейке под кружевным зонтом разговаривали две дамы в лёгких платьях. Вера узнала Катю, жену поручика Снегирёва, которая удачно устроилась швеёй в ателье мадам Файоль. Вместе с Катей они делили одну койку на двоих, когда Черноморская эскадра в составе ста двадцати шести кораблей покинула берега России. Шёл тысяча девятьсот двадцатый год. Позади остался захваченный красными Крым, служба медсестрой в составе Добровольческой армии, сгоревший дом Беловодовых, погибший Матвей и незаконченные Бестужевские курсы. А впереди расстилалась неизвестность, безбрежная, как морская даль. Теперь с родиной связывали лишь память и открытка от Матвея с боевых позиций под Августовом.
Корабли взяли на борт около ста сорока тысяч человек — офицеров, женщин, детей, солдат и матросов, спасавших свои жизни от красного террора. По пути сильно штормило, а наутро выяснилось, что вместе с экипажем и пассажирами погиб миноносец «Живой».
Сначала эскадра встала на рейд в Константинополе. Решения властей ждали долго и изматывающе, день за днём. Веру до сих пор тошнит при виде морской ряби и закатного солнца на синем зеркале вод. Она ненавидела эти кровавые закаты, напоминающие о том, как она дрожащими руками расплёскивала керосин и подносила спичку к куче бумаг на полу.
От одиночества и безысходности Вера сошлась с мичманом Трусовым. Ночами он рыдал у неё на груди и называл её именем жены, а в Константинополе сошёл на берег и больше не вернулся.
Французские власти, курировавшие миссию, дали команду следовать в Тунис, в порт Бизерты. Первое время жили на кораблях под покровительством Франции, пытаясь прокормиться кто чем может. Но в тысяча девятьсот двадцать пятом году Франция признала Советский Союз, Андреевский флаг на эскадре был спущен, и русских заставили покинуть корабли.
Найти кров и устроиться на работу представлялось неимоверно сложной задачей: престарелый генерал Завалишин искал место сторожа или садовника, вдова адмирала бродила по набережной и пыталась продавать приезжим всякие мелочи с арабского рынка. Покупали плохо, а если что-то брали, то больше из жалости. Капитаны Воронин и Судаков арендовали клочок земли и начали разводить кур. Постепенно русская колония размывалась: люди умирали, кто мог собрать денег — уезжал в поисках лучшей жизни в Европу или Америку, и в итоге в Бизерте осталась лишь пара сотен русских.
Вериных денег хватило снять жалкую комнатку на городской окраине с узким окном-бойницей, откуда зимой пронизывало ледяным ветром с примесью соли и горечи.
Первое время она зарабатывала чисткой рыбы в английском ресторане и ходила с распухшими пальцами и сгорбленной спиной, от неё воняло рыбой, и рыба снилась по ночам в безумных тревожных снах. Рыба, рыба, рыба — груды рыбы. Но часто, когда судьба доводит до последней черты, вдруг оказывается, что эта черта нарисована мелом и через неё можно переступить.
Однажды под Рождество, когда она, едва волоча ноги, брела домой с работы и думала, не повеситься ли ей, распахнулась дверь кафе на набережной, и оттуда пулей выскочил толстый пожилой грек со всклокоченными волосами. Он пыхтел, грозил кулаками кому-то невидимому, витиевато и непонятно ругаясь длинными фразами. Его налитые кровью глаза с яростью уставились на Веру. Ей показалось, что грек сейчас занесёт руку для удара, но он вполне миролюбиво пропыхтел по-французски:
— Русская?
Она кивнула:
— Да, русская.
— Это хорошо. Ты знаешь английский язык?
Вера снова кивнула:
— Конечно. И ещё чуть-чуть немецкий.
— Муж, дети есть?
— Нет.
— Хорошо. Пойдёшь ко мне официанткой. — Грек даже не стал спрашивать, хочет ли она, потому что все в городе знали о нищете русских.
От нежданного предложения у Веры замерло сердце. Грек вытер потный лоб и пожаловался:
— Представляешь, эта мерзавка заявила мне, что выходит замуж и завтра не придёт на работу. А у меня заказан банкет на двадцать человек! — Он сердито сдвинул брови: — Как это понимать?
— Я не знаю, — растерялась Вера, мысленно благословляя неизвестную невесту и с ужасом думая, что грек может изменить решение и предложить работу кому-нибудь другому. Вон хоть той девушке, что скоро поравняется с витриной кафе. Но грек шумно выдохнул, почесал затылок и сообщил:
— Значит, завтра к семи утра приходи на работу. Да это… — Он покрутил пальцем вокруг своего рта: — Губы подкрась. И чтобы выглядела как роза. Платье я тебе выдам, возьмёшь нитку с иголкой и подгонишь по фигуре.
Поздней осенью Бизерту захлестнуло шквалистым ливнем. Вера проснулась от того, что в окно над топчаном били потоки дождя с крыши и с шипением расползались по стеклу. Она посмотрела на свои единственные туфли и решила, что понесёт обувку в свёртке, а до работы доберётся в верёвочных тапках на деревянной подошве; их изготавливал русский матрос с эсминца «Пылкий» и за копейки продавал у входа на базар. Вылезать из нагретой постели и выходить в ненастье казалось сродни маленькому подвигу, потому что африканская зима тоже умеет обдать холодами и выстудить город до донышка.
Наскоро умываясь, Вера подумала, что желающих укрыться в кафе от ливня будет хоть отбавляй, а значит, день выдастся тяжёлый и нервный. Но ожидания не оправдались. К полудню в кафе остался лишь один мужчина с крупной головой и широкими плечами борца. Мрачно уставившись на набережную, он крутил в руках пустую чашку из-под кофе, которую при желании мог раздавить двумя пальцами.
Вера пошла и изобразила радушную улыбку:
— Месье, ещё кофе?
Он словно очнулся и с удивлением посмотрел на чашку:
— Кофе?
— Да, кофе. Вы давно сидите. Хотите, я принесу пирожное или круассан? У нас великолепные свежие круассаны.
Он повернул к ней лицо с рытвинами на щеках. Из-под густых бровей блеснули маленькие голубые глаза. Коверкая произношение, он пробормотал по-французски:
— Нет, спасибо, ничего не надо. Возьмите деньги.
Не дожидаясь, пока Вера принесёт счёт, он положил купюру под пепельницу и вышел в сплошную стену дождя.
На следующий день мужчина пришёл снова и сел на то же самое место.
— Кофе и два круассана. — Он мельком глянул на Веру: — Надеюсь, они свежие.
На самом деле круассаны оставляли желать лучшего, но Вера истово заверила:
— Свежайшие, утром из печи.
Не признаешься же, что по вечерам выпечку привозит на ослике старый тунисец в двух корзинах, кое-как прикрытых грязными тряпками. Посетитель съел круассаны, как показалось Вере, не замечая вкуса, снова оставил деньги под пепельницей и ушёл.