Ирина Богданова – Круг перемен (страница 45)

— Я войду?

Старуха отвела взгляд в сторону и стала смотреть на полёт оранжевой бабочки, что кувыркалась в воздухе, словно привязанная на ниточке. Повинуясь потокам воздуха, бабочка то взлетала вверх, то плавно кружила вниз, и тогда её крылья посверкивали на солнце отблеском золота.

Кухня оказалась огромной и старомодной, с холодильником шестидесятых годов, выкрашенным жёлтой масляной краской с грязноватыми потёками. На широкой газовой плите стояла пустая турка, а рядом две немытые чашки с остатками кофейной гущи. Чтобы сделать снимок, Анфиса убрала чашки и турку в раковину, а потом аккуратно вернула всё на место. Подумала было вымыть посуду, но не рискнула.

Хозяйка не готовила помещение к показу, и в комнатах царил хаос. По ходу Анфиса подобрала брошенную на пол кофту крупной вязки с разноцветными пуговицами. На обеденном столе бросалась в глаза тарелка с куском хлеба и раскрытая книга — кто-то любил читать за едой. Увядшие цветы в вазе осыпались на пол красными лепестками.

На старой кушетке с высоким изголовьем лежал турецкий валик-подушка в потёртой шёлковой наволочке. Надо сказать Марине, чтоб вызвала уборщиков, а на сегодня съёмка внутри дома отменяется. Но что-то здесь цепляло за сознание. Что-то, чего она не заметила и прошла мимо.

Анфиса ещё раз оглядела комнату: низкий стол чёрного дерева, тростниковая циновка на полу, комод с выпуклыми ящиками. Маленькая картинка в металлической рамке. Она подошла поближе к стене рассмотреть картинку, и сердце вдруг зашлось от неожиданности. Стоя на облаке, Богородица с Младенцем на руках указывала на запад. А у Её ног коленопреклонённо взирало на Неё русское воинство.

Не может быть! Откуда?

— Эту открытку моя мать привезла из России, — раздался за спиной скрипучий голос. — Она называется «Явление Богородицы русским войскам в Августовских лесах».

Анфиса резко обернулась. В нескольких шагах от неё стояла старуха и буравила её взглядом.

От удивления, что старуха сумела так неслышно подобраться, а ещё больше от того, что она говорит по-русски, Анфиса едва не ахнула. Даже браслеты на руках старухи не звякнули.

— Я уже видела такую открытку, — сказала Анфиса. — У моего… — Она на секунду затруднилась с определением. Сказать «друг»? Но Максим гораздо больше, чем друг. Как жаль, что пока нельзя по-простонародному сказать просто «мой», без всякого пояснения. Мой, и всё. И тогда в это короткое словечко вмещаются целые судьбы, связанные воедино. Подумав о Максиме, Анфиса улыбнулась.

— Я видела Августовскую икону, когда фотографировала развалины усадьбы Беловодо-вых. И ещё такая открытка есть у моего друга. Он тоже Беловодов.

Старуха протянула вперёд дрожащую руку со скрюченными костистыми пальцами.

— Помоги мне сесть. Меня ноги не держат.

Анфиса подвела её к софе и подоткнула под спину турецкий валик.

— Так удобно?

— Хорошо. — Старуха закрыла глаза и несколько мгновений сидела неподвижно, словно собираясь с духом. Когда она разомкнула губы, слова прозвучали поминальным звоном:

— Значит, он остался жив… — Она покачала головой. — Значит, жив…

— Кто он? — почему-то шёпотом спросила Анфиса.

Волнение старухи передалось и ей. Она тревожно замерла, ожидая объяснения.

Старуха пошевелилась:

— Муж моей матери Матвей Беловодов.

То, что говорила старуха, было непостижимо и невероятно.

— Подождите, я сейчас, — срывающимся голосом пробормотала Анфиса, хотя старуха никуда не собиралась исчезать и вообще не порывалась встать с места. — Я сейчас, одну минуту.

Дрожащими пальцами она набрала телефон Максима.

— Максим, срочно ответь, как звали твоего деда. — Тут она подумала, что дед слишком молод для старухиной матери, и исправилась: — Нет, прадеда. Ты знаешь, как звали твоего прадеда?

Даже через тысячи километров расстояния она почувствовала удивление Максима такому неожиданному вопросу.

— Прадед, прадед… — два раза повторил он медленно, явно сбитый с толку. — Моего прадеда звали Матвей Степанович.

Значит, точно он. Забыв дать отбой, Анфиса посмотрела на старуху:

— Вашего отца звали Матвей Степанович?

— Точно. — Старуха улыбнулась сморщенным ртом с отличными вставными зубами. — Только не отца, а первого мужа моей матери. Вторым браком она вышла замуж за голландца, моего отца. Он торговал древесиной и обожал маму, но она по-настоящему любила только своего Матвея. — Старуха провела рукой по щеке, и браслеты на её руке звякнули. — Только мама думала, что Матвей погиб на Первой мировой войне. А он, значит, остался жив. — Долгим взглядом она посмотрела на рамочку с открыткой. — Вот как судьба людьми играет.

Старуха внезапно опустила голову на грудь, зажмурилась и коротко всхрапнула, но тотчас встрепенулась:

— Запомни, моё имя — Софи Ван дер Хай-де, но ты можешь обращаться ко мне Софья Германовна. Иди, свари кофе, да покрепче. Себе тоже можешь. Я чувствую, нам с тобой надо о многом поговорить.

Имение Беловодовых,

1918 год

Много раз за последнее время Марфа Афиногеновна жалела, что не покупала драгоценности: активы конфискованы, деньги превратились в труху, а на последние золотые монеты они с Верой заказали в монастыре Августовскую икону с открытки.

С трудом встав с кресла, Марфа Афиногеновна подошла к иконе и погладила пальцем фигурки военных у ног Богородицы. Она попросила, чтоб ближнему солдату иконописец придал черты Матвея, и тот с особым тщанием выписал тонкий профиль и руку, занесённую для крестного знамения.

Раннее утро за окном снимало с деревьев сетку темноты. Отгремевшие недавно июньские грозы напитали землю влагой, и трава росла как на дрожжах, а скосить некому. Марфа Афиногеновна допила последнюю чашку кофе (последнюю в буквальном смысле, потому что кофе больше не продавался) и позвонила горничной. На ходу поправляя волосы, Маша пришла и встала в дверях:

— Прикажете разбудить Веру Ивановну?

— Нет, пусть спит, не тревожь её. — Марфа Афиногеновна вздохнула. — Маша, тяжело говорить, но я вынуждена тебя уволить. Мне нечем рассчитаться, поэтому возьми в шкафу лисью шубу, ту, которая тебе нравилась, с шёлковой подкладкой.

— Марфа Афиногеновна, да как же так? — соломой вспыхнула Маша. — Я ведь из прислуги одна осталась! Вы даже скотников уволили!

— Как же мне их не уволить, если комбед всю живность конфисковал?

— А готовить кто станет? Кухарки нонче тоже нет.

— Сами приготовим. Да и готовить не из чего. Забыла, что когда скотину угнали, то и запасы из погреба вывезли?

— Я всё равно останусь! Мы ведь с вами семь лет вместе, с тех пор как Параша замуж вышла. — Маша упрямо нагнула голову. — Я забесплатно стану вам прислуживать!

— Нет, Маша, моё решение твёрдое. Тебе лучше сейчас быть с роднёй в деревне, чем здесь на семи ветрах. Сама знаешь, что ни день, то новые власти наведываются, да каждый раз с новыми требованиями.

Марфа не сказала, что в последний раз безусый мальчишка с наганом обещал пристрелить её как мироедку. У него так смешно прыгали губы, и было видно, как он упивается своей властью и пьянеет от вседозволенности.

«И никакого дурмана не надо, — подумала тогда Марфа. — Им наган заменяет и водку, и кокаин».

Маша продолжала топтаться в дверях, нудно, на одной ноте всхлипывая.

— Ступай с Богом, Маша, — сказала Марфа Афиногеновна и прикрыла глаза, чтобы избежать продолжения разговора.

Позже сквозь окно она увидела, как Маша с вещами идёт по аллее и тащит на плече лисью шубу.

Человек в кожанке появился в особняке под вечер, когда Вера и Марфа Афиногеновна ужинали. Из деревянной кобуры на боку торчала рукоятка пистолета. Не спрашивая разрешения, он прошёл на середину столовой и остановился, озирая пространство потолка и анфиладу проходных комнат. На вид его возраст приближался к тридцати годам, он имел вытянутое лицо с гладко выбритым подбородком и коренастую фигуру с кривыми ногами. С его сапог упал комок грязи. Комиссар размазал его каблуком по полу и перевёл взгляд на Марфу Афиногеновну и Веру.

Перед каждой лежала вареная картофелина в мундире и стояло блюдечко квашеной капусты из кадки в леднике.

Он хмыкнул:

— Когда нет ананасов в шампанском, и капустка хорошо идёт? — Он шагнул к Марфе Афиногеновне: — Вы будете бывшая купчиха Беловодова?

Вера поразилась, с каким спокойствием Марфа Афиногеновна посмотрела ему в глаза:

— Именно так, сударь. Что вам угодно?

— Мне угодно, чтобы вы очистили помещение. — Он сунул руку за отворот куртки и достал сложенный лист бумаги. — Постановлением Реввоенсовета ваш особняк конфискован для нужд революции.

Он не протянул бумагу Марфе Афиногеновне, а держал руку на отлёте, словно опасаясь за сохранность документа.

— Нам с Верой Ивановной прямо сейчас надо уйти или можно пообедать? — ледяным тоном поинтересовалась Марфа Афиногеновна.

На скуле мужчины дёрнулась кожа. «Сейчас он её ударит», — с ужасом подумала Вера и стала приподниматься, чтобы защитить.

Но мужчина лишь поджал губы и негромко процедил:

— Забрать можно по одному чемодану, и только носильные вещи. Всё остальное принадлежит народу. Даю вам время до утра.

Он развернулся и пошёл в глубь дома, поочерёдно заглядывая в комнаты. Стук его сапог хозяйской поступью разлетался по паркету, угасая в ворсе персидских ковров.

Вере показалось, что глаза Марфы Афиногеновны утонули в глазницах. Посерев лицом, она взяла Веру за руку: