Ирина Богданова – Круг перемен (страница 23)

Когда нанятая повозка извозчика Власа преодолела околицу села, Матвейка хотел спрыгнуть с неё и рвануть обратно, не жалея пяток. Недоставало сил думать, что боле никогда не увидит ни родной речки Белой, ни ореховой рощи с молодой лещиной, ни покосившейся баньки у пруда с чёрной водой. Даже о дядьке Панасе думалось едва ли не со слезами. Небось тот сейчас складывает в котомку свою баклажку с квасом да берёт в руки пастуший кнут погонять бурёнок. И подпасок нонче не Матвейка, а Петька Выхухоль. А рази же Петька сумеет сладить со стадом? Николи не сумеет! Всех норовистых тёлок по кустам растеряет! То-то вечером вой встанет, когда хозяйки своих животин недосчитаются!

Маманя почувствовала его настроение и крепко стиснула руку:

— Сиди смирно. От судьбы не убежишь, как ни старайся.

Он нахохлился: поди знай, что такое судьба? То ли бабка с клюкой, то ли девка на выданье — никому не ведомо, каким она боком обернётся или какую рожу скорчит.

Выворачивая голову, Матвейка увидел под берёзами бабку Сомиху с Наташкой, что пасли их козу, отведённую вчера вечером. Сомиха с поклонами стала крестить их повозку, а Наташка неслась позади, махала платком, сдёрнутым с головы, и кричала:

— Приезжай, Мотька, я буду ждать! Николи тебя не забуду!

Но Матвейка сердцем чуял, что больше не вернётся, и от этого из глаза выкатилась большая слеза и повисла на кончике носа. Он незаметно утёр её рукавом, потому что дал себе слово никогда больше не реветь, как несмышлёныш.

В дороге ему становилось то страшно, то интересно, то жалко себя с маманей, которая пристроилась рядом и молча утирала глаза кончиком головного платка.

Напротив них, за спиной кучера дядьки Власа, сидел приезжий барин господин Куделин и дремал, опустив голову и изредка вскидываясь на ухабах. В ногах у него стоял кожаный баул, где, как он сказал, хранятся документы особой важности.

Матвейка с уважением посмотрел на баул и подумал: а вдруг там лежат не документы, а золото? Вон какой барин богатый, за козёнку четвертной заплатил! Маманя обещалась на эти деньги их приодеть, как только в город приедут. При мысли о городе у Матвейки аж дух занялся. Привстав со скамьи, он вытянул шею и стал смотреть вперёд, боясь пропустить начало города. Но пролётка ехала мимо деревень, пустошей, лесов и полей, пока дядька Влас не остановил лошадь у аккуратного домика почтовой станции за крепим каменным забором.

— Доставил к месту, как уговаривались, — сказал барину дядька Влас и почесал огромную чёрную бородищу чуть не по пояс.

Дальше поехали в почтовой карете, но перед этим зашли в избу почтовой станции, и барин купил всем по тарелке наваристых щей с мясом и по кружке розоватого киселя, густого и вкусного. Быстроглазая девка в синем сарафане подала еду не в единой миске на всю семью, как принято в деревнях, а каждому на своей тарелке!

Рядом за длинным столом сидели два мужика в армяках и широких ямщицких кушаках, обернутых вокруг талии. Чуть поодаль, за отдельным столиком, пила чай молодая барыня в шляпке. Чтобы отхлебнуть глоток, она приподнимала двумя пальцами сеточку, прикреплённую к шляпке, а потом снова опускала.

Чудно! Хлеба можно было брать вдоволь. Сперва Матвейка стеснялся, но, когда господин Куделин подмигнул ему и приказал есть от пуза, Матвейка схватил с оловянного блюда сразу два куска ситного, а третий припрятал за пазуху на чёрный день.

С каждой минуткой поездка становилась всё интереснее и интереснее, вытесняя прочь недобрые ожидания, а когда господин поверенный пообещал, что дальше поедут на поезде, Матвейкина душа чуть не выпрыгнула наружу от любопытства.

Город он всё-таки проспал. Проснулся, лишь когда копыта почтовых лошадей застучали по булыжной мостовой, словно забарабанил дождь по крыше. Он поднял голову с материнских колен и распахнул глаза.

— Где мы, маманя?

— В городе, — ответил вместо матери Платон Александрович. — Сейчас поедем в гостиницу, переночуем, а завтра днём на вокзал.

В гостинице их ослепил яркий свет золочёных ламп на высоких ножках. Разинув рот, Матвейка смотрел на мягкие кресла вокруг низкого стола, что богато отливали густо-малиновым бархатом. Такое платье даже жена лавочника не на шивала! В углу на задних лапах стоял настоящий медведь, только неживой, с круглым подносом в огромных лапах. Из полуоткрытой двери сбоку залы доносился звон посуды и слышался мягкий женский смех.

Подскочивший мальчишка подхватил багаж:

— Куда изволите, господа?

Жёлтый пол под ногами блестел, словно бока у новенького самовара. Враз оробевший Матвейка в ужасе посмотрел на свои лапти с грязными онучами. Его рука сама нашла мамину ладонь и судорожно сжала.

Мама наклонилась к его макушке:

— Ничего, сынок, потерпи. Переживём и это.

— Сейчас пойдём в буфет и перекусим, — пообещал господин Куделин, но, взглянув на побледневшую женщину, махнул рукой и посмотрел на полового:

— Принеси-ка ты нам, голубчик, еду в нумера. — Он наморщил лоб: — Картошечки с селёдкой да лучка скажи, чтобы не жалели. Им, — он кивнул головой на Матвейку с мамой, — то же самое, но ещё каши гурьевской и пирогов с вязигой и яблоками.

— Кваску желаете? — елейно спросил половой.

Платон Александрович согласно кивнул:

— А как же! По кувшинчику в каждый нумер да чаю с баранками.

Нумером оказалась комната, где вместо лавок стояла широкая кровать, покрытая покрывалом такой красоты, что на него смотреть было боязно, а не то что спать. Хотя господин поверенный наказал ничего в нумере не убирать, после еды мама собрала посуду и начисто вытерла стол чистой тряпицей из торбы.

Ночь они скоротали на коврике возле кровати, положив под голову свёрнутую одёжку. Прижавшись к маманиному боку, Матвейка слышал, как она вздыхала и тихонько в полусне бормотала:

— Господи, Боже Милосердный, помилуй нас грешных!

Бали, 2019 год

Жаркая ночь донимала неимоверной духотой, шлёпая по груди отвратительной мокрой жабой. Пропитанная по том подушка сбивалась комком и передавливала шею. Вентилятор под потолком не спасал. Его широкие лопасти лишь слегка разгоняли по комнате густой воздух с запахом гнилых фруктов. Откинув влажную простыню, Инна сползла с кровати и перелегла на циновку на полу.

Стало чуть прохладнее. Она прижала ладони к плиткам пола. Заснуть бы, чтобы проклятая ночь поскорее закончилась. Но за ней последует такой же проклятый день, затем снова ночь и снова день — ленивый, долгий и безысходный. Инна давно перестала выкладывать в соцсетях жизнерадостные фотки с разноцветными коктейлями в высоких бокалах и демонстрировать напоказ беспечное заграничное счастье. Где оно, счастье? Ау! Заблудилось среди пальм…

Едва веки сомкнулись, как перед глазами замаячили развороченные двери вагона метро и месиво тел на залитом кровью перроне. Инна тихонько застонала сквозь зубы. Тягостные вспоминания всколыхнул телефонный разговор с мамой насчёт денег. В средствах нуждался Леонид, но маме про это знать не полагалось, иначе не избежать конфликта. Всегда уступчивая и добрая мама на сей раз категорично отрезала:

— Инна, мы с мужем задумали большую покупку, и лишних ресурсов нет. И вообще, мне кажется, что тебе пора возвращаться в Россию. Пары лет вполне достаточно, чтобы переменить обстановку и прийти в себя. Другое дело, если бы ты за границей училась или работала, но ведь ты остановилась на точке замерзания и не движешься вперёд. Мне неприятно тебе говорить, но на что ты станешь жить, если останешься одна? У меня деньги на деревьях не растут.

— Ты сдаёшь мою квартиру, — напомнила Инна.

— И что? Ты собираешься вечно жить на эти крохи? Нет, я согласна, можно жить в бедности или довольствоваться малым. В этом нет ничего зазорного. Но посмотри правде в глаза: ты бездельница. Без-дель-ни-ца, — повторила по слогам мама.

Иногда мама умела становиться невыносимой. Разговор хлестал по щекам наотмашь, разрушая хрупкую скорлупу спокойствия. Волна злости клубком подкатила к горлу. Какое они все имеют право указывать и лезть в жизнь со своими советами?

«Я и так одна, мама. Совсем одна!» — мысленно закричала в ответ Инна, но вслух упрямо ответила:

— Найду чем заняться, не беспокойся обо мне.

— Как это не беспокойся? — возмутилась мама. — А о ком мне ещё беспокоиться, как не о единственной дочери? Ты должна мечтать, влюбляться, получить профессию, выйти замуж, воспитывать детей — одним словом, строить нормальную человеческую жизнь, а не закапывать голову в индонезийский песок.

Не видя мамы, Инна отчётливо представляла, как та сидит в плетёном кресле на веранде и недовольно постукивает пальцем по коленке. Была у мамы такая привычка.

— Я не хочу замуж, — огрызнулась Инна, хотя в душе всё стонало и ныло: хочу, хочу, хочу! Если бы только Леонид поманил пальцем, то она побежала бы за ним хоть в пучину моря, прекрасно осознавая, что впереди маячат бедность, неразбериха и измены мужа.

О чём вообще толкует мама, о каких интересах, если все интересы клином сходятся на пёстрой от веснушек переносице Леонида, когда он с прищуром раскидывает руки в стороны, чтобы обнять её. Но Леонид не звал замуж — он приходил к ней, как кот: нализаться сметаны, потереться о бочок и снова исчезнуть до следующего раза, не сказав ни здравствуй, ни до свидания. Хоть к колдуну обращайся за помощью. К колдуну! Вспыхнувшая в мозгу мысль мгновенно окрепла и стала обрастать мясом.