Ирина Богданова – Круг перемен (страница 15)

Староста оказался рядом с домом. Дородный, с седой бородой, расчёсанной надвое, в крепких яловых сапогах и сатиновой рубахе в горошек, он сидел на скамейке и смотрел, как босоногая девка в подоткнутой юбке веником-голиком трёт крыльцо.

Гостя он принял с улыбкой и сразу пригласил в избу.

— Беловодов, говоришь? Афиноген Порфирьевич? Да у нас, мил человек, почитай, полсела Боловодовых, потому как река наша — Белая. Ежели не лень тебе, то сходи на утренней зорьке, глянь, какие туманы стелются, — что парное молоко. — Староста сложил руки на животе и покрутил большими пальцами. — А уж что за Афиноген Порфирьевич тут в малолетстве проживал, не обессудь, не ведаю. Я ведь после Крымской войны родился и никакого Афиногена не упомню. Агафон был, ещё Африкан, его медведь-шатун задавил. Амфилохий был — тот одноглазый.

Куделин видел, что староста тянет время, но решил до поры до времени не перечить, тем паче что стол, куда его пригласили отобедать чем Бог послал, ломился от всяких яств. Тут тебе и щи с курицей из русской печки, и хлебушек, что перина пуховая, зайчатина со сметаной, мочёная клюква. А капустка-то, капустка! Белая, сочная, хрусткая — такая и городской ресторан братьев Самоквасовых не посрамит.

— Кушайте, барин, кушайте, — уговаривала дородная супружница старосты, выставляя на стол литровую бутыль мутного стекла с домашней наливкой. Судя по цвету — малиновой. — Сперва еда, а потом дело.

— Да какой из меня барин, — отмахнулся Платон Александрович, — я наёмный работник. Прислан разузнать, нет ли здесь родни Афиногена Порфирьевича Беловодова, он ведь родом из здешних мест.

Женщина хотела что-то ответить, но староста шевельнул бровью, и она боком юркнула за печь, только юбки взвились.

От наливки Платон Александрович отказался:

— Спасибо вам за хлеб-соль, но надо и честь знать. Я сюда не пировать послан. Пойду пройдусь по селу, поспрашиваю стариков, может, кто помнит Афиногена Беловодова или его отца, Порфирия Спиридоновича.

— Да зачем же вам утруждаться, Платон Александрович, — заюлил староста. — Я уже послал сноху баньку истопить. С дороги грех не попариться. А насчёт Беловодовых не беспокойтесь. Мой меньшой, Васька, всё вызнает доподлинно и вам расскажет в лучшем виде.

Он у меня куда как сообразительный. Летом реальное училище закончил! — Гордость в голосе старосты плеснула через край.

Уговоры старосты показались Платону Александровичу слишком подозрительными, и он решительно встал со словами:

— Благодарю, но всё же позвольте откланяться. Я человек подневольный и обязан лично выполнить поручение. Марфа Афиногеновна — хозяйка строгая, и мне перед ней ответ надобно держать.

Деревенский воздух пах дымом из труб, навозом и свежескошенной травой с ближнего луга. По обеим сторонам дороги теснились избы и избёнки, крытые дранкой. У справных хозяев срубы стояли на высоких подклетях и смотрели на мир тусклыми северными оконцами с резными кокошниками. Избёнки поплоше сиротливо жались к земле, словно мечтая стать ещё незаметнее для недоброго глаза.

Как показывал серебряный брегет с резной крышкой, время подходило к пяти часам вечера. То и дело из калиток в заборах выходили бабы и девки с хворостинами в руках и поворачивали в направлении околицы. Платон Александрович ловил на себе любопытные взгляды, от которых ему становилось неуютно, но тем не менее сделал круг и, держась в отдалении, пошёл за толпой баб.

Беловодовы… Кто-то из них обязательно должен принадлежать Беловодовым. Староста сказал — полсела. Мысли мельничными крыльями вращались в голове, вытесняя мысли о ещё не найденном ночлеге. Ерунда — кто-нибудь да пригреет. Староста ему предлагал, но у него почему-то не хотелось.

Платон Александрович остановился передохнуть и стал наблюдать, как толпа баб заволновалась, зашевелилась, и по околице прокатился мощный топот сотен копыт и призывное коровье мычание.

С высоты своего роста Куделин увидел шевелящееся море коровьих спин: чёрных, рыжих, пёстрых. Стадо шло кучно, могуче, широко, будя в душе детскую боязнь коров и воспоминания о противно тёплом молоке, что заставляла пить матушка. Бурёнок споро разбирали хозяйки и хворостинами отгоняли к себе во двор. Замыкали шествие бородатый пастух, по виду бывший слегка навеселе, и всклокоченный мальчишка-подпасок, невообразимо тощий и оборванный.

Было видно, что ребёнок устал и держится из последних сил. Нахмурившись, Куделин встретился взглядом с подпаском, и тот немедленно выпрямился, отметая чувство жалости к себе.

— Эге-гей, поторапливайтесь, хозяюшки, молока полны бока! — закричал пастух и щёлкнул бичом по придорожной пыли.

Пропуская стадо, Куделин отпрянул к забору. Мелькнула мысль, что надо было надеть в поездку старый сюртук, чтобы поберечь обновку, недавно полученную от портного.

— А барин-то трусоват! — захохотала одна из женщин в низко повязанном тёмном платке.

— Небось коров никогда не видывал! — подхватила другая.

В их рассыпчатом смехе звучало безобидное озорство, и Куделин тоже рассмеялся, чувствуя себя совершеннейшим чужаком, случайно забредшим в неведомое царство.

Он немного постоял, озираясь вокруг, и развернулся в направлении церковной луковки, видной с любой точки села. Вдруг отец Савватий уже вернулся?

— Вы, барин, говорят, Беловодовых ищете?

— Верно, Беловодовых. — Куделин посмотрел в лицо молодки, обрамлённое узорчатым ситцем праздничного платка. — А ты откуда знаешь?

— Староста сказал. — Она лучезарно улыбнулась, мимолётно блеснув рядом жемчужных зубов, и скромно потупилась.

— Быстро, однако, у вас молва разлетается, — заметил Куделин, про себя думая, что староста оказался не промах и подсуетился с завидной быстротой.

Молодка вскинула голову, позволяя рассмотреть алую нитку коралловых бус на шее:

— Так мы Беловодовы. Муж мой, Захар Иванович, и я, стало быть, его законнная супружница, тоже Беловодова, Марья.

— Гляньте-ка, бабыньки, никак старостина дочка приезжего барина захомутала, — резанул уши и закружил над улицей чей-то визгливый женский смех.

Куделин нахмурился:

— Знаешь, милая, мне ведь нужны не любые Беловодовы, а родня Афиногену Порфирьевичу.

Соболиные брови красавицы сошлись к переносице. Она стрельнула глазами по сторонам:

— Тако важно дело негоже на дороге обсуждать. Ласково прошу к нам в гости. В обиде не останетесь.

Молодка поклонилась со сдержанным достоинством женщины, уверенной в своей неотразимости. Куделин едва не сдался, но что-то остановило. Нет! Сначала церковь.

Он извиняюще развёл руками:

— Прощения просим, но вынужден отказаться, покамест не вызнаю всё доподлинно с документами.

Он заметил, как взгляд молодки потемнел от злости, и прелестное лицо сразу стало похоже на хитрую лисью мордочку.

Её преображение не удивило, потому что ещё в доме старосты нутром почуял подвох, хотя ни словом, ни намёком не проговорился, зачем понадобились Беловодовы. Но ведь шила в мешке не утаишь, и ежели богатая купчиха разыскивает родню, то явно не для того, чтоб отнять исподнее. Тут два и два любой сложит.

Чтобы отвязаться, Куделин двинулся вперёд по дощатой отмостке, пока не очутился рядом с небольшой избёнкой, больше похожей на просторную баню. «Одинок стоит домик-крошечка и на всех глядит в три окошечка», — всплыл из памяти новомодный романс, который недавно распевала жена за вышиванием подушки-думки.

— Маманя, я тебе пирогов принёс! — Матвейка гордо выложил на стол несколько шанежек с тёртым пшеном. — Сегодня Бобылиха в череду пастухов кормила, так полны руки стряпни насовала. И ухой кормила, и кашей с жареным луком. Вкусно!

Он скосил глаз на самую маленькую шанежку и сглотнул слюну, потому что есть хотелось постоянно.

Угадав его нехитрые мысли, мама протянула ему самую большую шаньгу:

— Поешь сам, сынок. Я не голодная. Затирухи наварила вдоволь, да с конопляным маслом, а после обеда молока глотнула. Спасибо нашей козёнке, что такая удойная попалась.

Когда он вцепился зубами в шаньгу, мама провела гребнем по его нечёсаным волосам:

— Кормилец мой.

Матвейке стало щекотно и приятно до слёз. Но он упрямо дернул плечом и по-отцовски пробурчал, чтоб ему дали поесть спокойно, а то за день так намаялся, что впору заснуть, не скидывая лаптей. Он бы и впрямь заснул, потому что глаза закрывались сами собой, как ни таращь, даже рука с корочкой от шаньги стала тяжёлой и неподатливой. Матвейка затолкал в рот остатние крошечки и совсем осоловел. От протопленной печи потянуло жаром, мурлыкала кошка на лавке. Мама села за прялку, запустила веретено, но вдруг бросила работу и сгорбилась.

— Мотя, меня дядька Ефрем замуж позвал.

— Ефрем — это который у мельницы живёт? — Матвейка хлюпнул отмякшим в тепле носом и машинально вытер рукавом сопли. — Он же старый и злющий? Ты сама говорила, что он свою жёнку в могилу свёл!

— Говорила, — глухо сказала мама. — Но Катерина сызмальства уродилась чахлой, а я авось выдюжу. Подумаешь, побьёт иногда — чай, я не стеклянная, не рассыплюсь. Зато завсегда сыты будем, у него ведь две коровы, лошадь крепкая, овцы. А он мне обещал не обижать тебя.

— Мама, ты что, мама?! — Матвейка вскочил и сжал кулаки. Сердце в груди внезапно задрожало часто-часто, как овечий хвост. — И думать не моги про дядьку Ефрема! Не пара он тебе.