Ирина Безрукова – Жить дальше. Автобиография (страница 53)

Но потом, увидев, себя на экране, я поняла, что все было к лучшему. Моя героиня сидит в своей комнате, на ней пеньюар, она детей уложила и вообще-то спать собирается. А когда к ней в окно вламывается Есенин, просит его не шуметь, зажигает керосинку, и они начинают беседовать. И как раз то, что у моей героини нет перекрашенного лица, нет этих налепленных ресничек и ярких румян, делает сцену более правдоподобной. Человек же практически уже заснул, а тут дубасят в окно – какие реснички, какие румяна? И по эмоциям тоже хорошо получилось – я после 12 часов ожидания оказалась на площадке, где уставший режиссер и нет грима, меня это все здорово тряхануло, и я вложила в свои реплики максимум запала.

Сергею на этих съемках досталось – будь здоров. В первый же съемочный день на натуре он порезал руку. Дело было в Константинове. Снимали живописные виды, березки, пригорки, речка, все дела. И вот Сергей садится на землю, принимает живописную позу: опирается позади себя рукой … и въезжает ладонью в разбитую бутылку. Знаете, когда от бутылки горлышко отбивают, остается так называемая «розочка» – донышко, из которого торчат зазубренные стеклянные края. Ну вот он в эту «розочку» рукой и уперся, всем весом на нее налег. Потом мы поехали в Питер и там снимали уже вплоть до зимы. И вот сцена в каком-то из проходных дворов, ноябрь, и дует так, что группа держится друг за друга, чтобы не улететь. И так продолжается сутки. Я Сергея ждала в гостинице – плохоньком таком отельчике, где половина лампочек не горела. Я добилась того, что в номер принесли обогреватель и чайник. И вот приезжает Сергей, ног не чувствует, температура 39, а следующая съемка – на следующий день. Я его отпаивала чаем с медом, укутывала, грела, в общем, поставила на ноги, он продолжил сниматься.

С каждым съемочным днем я все больше убеждалась, что мой выбор правильный. Сергей один не справился бы со всем этим бытом, с прессой, с запросами на съемки, на кинофестивали и прочее-прочее. Времени на себя у меня, как мне казалось, не оставалось совсем. Хотя, глядя на свою фильмографию, я с удивлением понимаю, что все-таки умудрялась иногда сниматься.

Вот, к примеру, картина под названием «Я виноват-2». Занятный фильм. Снимали его … цыганские бароны. Одному из них вдруг взбрело в голову, что неплохо было бы сделать кино, он подтянул к этому делу всех знакомых и друзей, снял там весь свой табор. В главной роли – его собственная дочь, в эпизодах – артисты театра «Ромен». Уже на этапе запуска картины было понятно, что ничего хорошего там ждать не приходится, но съемки происходили под Новый год, и у меня, как обычно в это время, встал актуальный вопрос: «На какие деньги покупать новогодние подарки? Не на деньги же мужа!» Вместе со мной там играл Тимофей Федоров, мой партнер по фильму «Наваждение» – была такая картина по произведению Бунина «Натали», где я сыграла главную роль. Он меня, собственно, туда и позвал. Позвонил и говорит: «Слушай, мы с тобой уже сработанные, давай сыграем? Будем изображать таких плохишей, которые главную героиню где-то там заперли и пытаются из нее выбить информацию. Сценарий чудовищный, к тому же это вторая часть фильма, а я видел первую часть, и это за гранью добра и зла. Цыганское хоум-видео, снятое профессиональным оператором». Я говорю: «Согласна, деньги очень нужны. Надеюсь, что эта картина пройдет незамеченной». Мы поменяли внешность, как могли, я сильно накрасилась, напялила на себя белый парик. Он тоже пытался с собой что-то сделать, чтобы скрыть свое истинное лицо. Когда я посмотрела первый отснятый отрывок, стало понятно, что на фоне остального актерского состава смотрелись мы вполне сносно. Хотя и бедно. Жены цыганских баронов надели на себя все лучшее сразу – ну как же, в кино же сниматься! Это были очень богатые женщины. Очень. Золотом увешанные с ног до головы. Но это не помогло – у гримерши косметику все равно увели. Так называемая «шоферская привычка» – хоть коробок спичек, а стырю. Администраторы не пожалели денег на грим, закупили все лучшее, и на второй день у гримера пропала тушь. Гримерша мне жаловалась: «Представляете, Ира, я вам вчера глаза накрасила, а потом на грим пришла женщина в собольей шубе, и после нее тушь исчезла». Кровь не водица, видимо.

Еще одна работа из серии «Никому не скажу, что я там снималась» – детектив «Даша Васильева – любительница частного сыска». Снимали большими объёмами, быстро, бегом, экономили на всем, на чем только можно было сэкономить. Съемки происходили примерно так: нас гримировали, потом мы шли в кадр. Я привыкла, что сначала снимается общий план, потом средний, потом укрупнение – то есть над одной сценой работаем целый день. Куда там! Режиссер говорит: «Камера, хлопушка, начали, входите в кадр!» А нас в сцене шесть человек, как входить-то? В каком порядке? А очень просто – вставайте все в одну линию, оператор будет вести камеру по лицам, а вы будете каждая по очереди свой текст произносить. Начали. Я было решила, что мы репетируем. Но режиссер был другого мнения. Спросил нас: «Все сказали свои слова?» Мы киваем. Он говорит: «Все, снято, переодеваемся». Я пыталась как-то возражать, что мы, мол, толком ничего не сыграли, но он меня слушать не хотел. Снято и точка. В картине с нами снимались мопсы, без которых не обходится ни одно произведение Дарьи Донцовой. Надо сказать, что мопсов на площадке было много, они друг друга подменяли, потому что собаки уставали. Люди не уставали, а собаки уставали. Собаки хотели спать и есть, а люди были железные, работали, пока не упадут. Но зато сняли все быстро и деньги на подарки на Новый год заработали. Я старалась нигде не упоминать, что снималась в этом сериале, хотя появлялась там аж в трех сериях.

Дальше в моей фильмографии идет главная роль в 12-серийном фильме «Любовь. Ру». Снимал его режиссер Владимир Басов-младший. Сергей играл небольшую роль качка-скинхеда, члена какой-то криминальной полувоенной организации, а начальником этой организации, этаким фюрером, был Иван Охлобыстин. И у него так это уморительно получилось, мы рыдали просто. А одну из ролей играла Наталья Гундарева. Мне еще до начала съемок сообщили, что у нее крутой характер и лучше держаться от нее подальше. Появившись на площадке, она сразу стала вникать во все мельчайшие подробности, на которые другие бы и внимания не обратили, например, проверяла высоту каблука героини. В тот момент в кино только появился продакт-плейсмент, и всюду в кадре стояли бутылки «Акваминерале» или чего-то в этом роде. Мы особо на это внимания не обращали. А Наталья, едва увидела эту бутылку рядом с собой, сказала твердо: «Уберите из кадра эту фигню, мне за нее деньги не платят». Я очень удивилась – так можно было? За это еще и деньги должны платить? Надо же, а моя героиня говорила: «Ну что, акваминералочки тебе?» – и я даже не задумывалась, что участвую в продакт-плейсменте.

У Гундаревой была отдельная гримерка, остальные актеры размещались в комнатах по два, по три человека. Это было понятно, у нас был разный статус. Хотя там и Виктор Проскурин снимался, и Евгений Стеблов, и Анатолий Васильев – состав был очень хороший. В какой-то момент Наталья мне сказала: «Ира, зайдите ко мне в гримерку». Я разволновалась – что же ей от меня нужно? К Гундаревой был приставлен специальный парень, который готовил ей чай-кофе, приносил в гримерку. Остальные подходили к общему столу и бодяжили себе в хлипеньких одноразовых стаканчиках растворимое нечто. Так вот она меня позвала к себе и спрашивает: «Какой ты любишь кофе?» Я, уже утомившаяся от растворимой кислятины, которую наливали на общем столе, осмелела и говорю: «Молотый, настоящий, с молоком и сахаром, сахара два куска». Она поворачивается к этому мальчику и спрашивает: «Ты все запомнил? Будешь Ирине готовить по первому требованию именно такой кофе». Он кивнул и тут же принес две чашки – мне и Наталье. Она говорит: «Что тебе ютиться у себя в гримерке, сиди у меня, у нас еще одно зеркало тут есть, тебе места хватит».

В общем, она приняла меня. А тому, кого Гундарева принимала, она становилась второй мамой. Она обо мне заботилась, мы беседовали, вместе читали сценарий, смеялись: «Боже, кто такие тексты пишет!» – и правили его. В общем, мы сдружились. А однажды я уже собиралась домой, вышла на улицу и обнаружила, что идет жуткий ливень. И в этот момент подъезжает Наталья на новенькой, с иголочки, иномарке яркого цвета, опускает стекло и говорит: «Садись, подвезу». Я испугалась, говорю: «Не надо, я вам сейчас все коврики намочу в машине!» Она рукой машет: «Садись давай, я тут газеты постелила, потом выкину!» Такие были лайфхаки у русских женщин. Газеты на коврики класть, чтобы машину не испачкать. И вот я сажусь в машину, а она такая вся роскошная, и поворотники тикают так породисто, когда включаются. «Знаешь, что, – говорит Гундарева, – давай, когда съемки закончатся, я позову своего мужа, ты – Сережу и пойдем вместе поедим суши!» Это было роскошное предложение – тогда только открылись первые суши-рестораны, и это было в новинку. Я спрашиваю: «А это вы своего второго мужа позовете?» (в тот момент как раз активно муссировался в прессе новый брак Гундаревой). Произношу эту фразу и понимаю, что получается что-то очень глупое и бестактное. Ну, думаю, поели суши с Гундаревой. Сейчас она меня из машины выгонит и больше общаться не захочет. И вдруг Наталья начинает хохотать. В голос. До слез. И говорит сквозь смех: «Ира, ну какой “второй”! Я каждый раз, когда влюблялась, брала чемодан и уходила, оставляя все, что накоплено. Как настоящий мужчина. Я из тех женщин, которые просто не могут жить с человеком, когда нет любви».