Ирина Безрукова – Жить дальше. Автобиография (страница 45)

Обычно в таких случаях на тело актера крепятся мешочки с бутафорской кровью, они подшиваются под одежду или в волосы, и нажатием кнопки имитируется выстрел и разливается кровь. С Андреем решили такую штуку не проделывать, просто сняли два дубля – первый, как Никоненко его подбрасывает и ловит, и второй – как ребенок у него на руках обмякает. Но я все равно не стала смотреть на это, ушла. И вот мы все это сняли, выдохнули, но вдруг режиссер говорит: «Я придумал еще одну сцену». Неужели, думаю, опять про войну и снова Андрею надо будет бегать между взрывами? Оказалось, наоборот. Юрий Кара говорит: «Я так проникся к Андрюхе, что решил не убивать его героя. Посмотрев сцену, которую мы только что сняли, зритель будет думать, что ребенок погиб и спас тем самым жизнь отцу. Но в финале картины, когда герой Никоненко приедет домой, к нему выбежит пацан с забинтованной головой. И зритель поймет, что мальчик жив, а пуля прошла рикошетом». И мне это очень понравилось. Начали готовиться к съемке. Гримеры говорят: «Мы не умеем правильно бинтовать голову, нужно где-то найти медработника, потому что это сложное дело, специально учиться надо». Я говорю: «Не нужен медработник, я умею, сейчас все сделаю». И забинтовала голову Андрея. Гримеры намазали повязку искусственной «кровью» – получилось очень правдоподобно. Герой остался жив, чем всех несказанно порадовал.

Когда Андрею было 10 лет, его пригласили на прослушивание. На этот раз продюсеров интересовала не я, а мой сын. Кастинг проводился на участие в новом мюзикле, который тогда только запускался. Мюзикл, поставленный по роману Вениамина Каверина «Два капитана», назывался «Норд-Ост». Андрей никогда профессионально не пел, но, узнав про возможность поучаствовать в мюзикле, почему-то согласился. В проект набирали большую труппу – там было много детских ролей, и поскольку предполагалось давать спектакли каждый день, нужны были сменные артисты. Набирали больше 30 участников разных возрастов и потом еще дополняли детскую труппу по мере того, как старшие вырастали из своих ролей.

Задача была непростая. Продюсеры прослушали очень много поющих детей из эстрадных студий. Но им мало кто подходил. Андрея попросили спеть и сыграть этюды. То есть он должен был изобразить что-то, а взрослые, его прослушивавшие, должны была угадать, что он делает. Андрей придумал лепить снежную бабу и насмешил этим всех до колик. А потом еще принялся бросаться в жюри воображаемыми снежками. Еще он прочел стихи, которые тоже всем понравились, а потом рассказал, что у него есть кое-какой опыт работы – и про рекламу рассказал, и про фильмы, и про работу в озвучке. Как раз незадолго до этого на экраны вышел фильм «Проклятый путь» с Томом Хэнксом, и там Андрюша озвучил одного из главных героев. Еще он работал над фильмом «Анна и король», его голосом говорил сын героини Джоди Фостер. Фильмы были на слуху, его сразу вспомнили, и это был большой плюс – навык Андрея управляться с липсингом (уметь сказать так, чтобы его слова попадали в движение губ героев на экране) показался продюсерам полезным.

Выручило и наличие у Андрея музыкального слуха, поскольку петь в мюзикле, конечно же, пришлось. Со слухом у мальчика было все в порядке с детства. Когда Андрюше было шесть лет, я даже подумывала отдать его в музыкальную школу. Спросила: «Не хочешь ли заняться музыкой? Может, выберешь себе инструмент? Я вот, например, играла в детстве на скрипке». Он только отшутился: «Ты мне еще бальные танцы предложи!» И вспомнив, с какой неохотой я в его возрасте занималась игрой на скрипке, больше этот вопрос не поднимала.

Когда Андрея взяли в детскую труппу мюзикла, стало понятно, что у педагога, который этим занимается, не очень получается работать с детьми – его не слушались. Человек явно был не на своем месте. И я предложила продюсерам рассмотреть другой вариант. Мой хороший друг Владимир Стуканов (тот самый, с которым я вела дискотеку в тот день, когда у меня умерла бабушка) создал в Москве одну из лучших детских театральных студий. Он служил в музыкальном театре «Экспромт», то есть работа актера ему была знакома не понаслышке, и при этом отлично управлялся с детьми как руководитель студии. В его студии были прекрасные дети, он воспитывал из них актеров-профессионалов, но при этом (что немаловажно) не травмировал им психику. Мы все знаем массу примеров, когда ребенок прекрасно играет в кино, но потом, повзрослев, спивается или опускается на дно, потому что режиссер выжал из него все соки, а о сохранности психического здоровья не позаботился. С детьми, которые занимались у Стуканова, этого не происходило. Конечно, они шалили, это же дети, но очень его уважали, там была доброжелательная атмосфера, но строгая дисциплина.

Продюсеры сказали: «Ладно, мы с ним познакомимся». И едва Володя пришел в «Норд-Ост», у детей загорелись глаза, а у взрослых появилась надежда, что все получится. Андрей был хорошо знаком со Стукановым. Он был другом нашей семьи, мы ходили в гости друг к другу, они к нам с Игорем, мы к ним, общались с его женой и дочкой. Поначалу наша дружба давалась Володе непросто – он был учеником Игоря, Ливанов руководил его курсом в Ростовском театральном училище. И в мозгу у Володи навсегда отпечаталось, что Игорь – его педагог. Володя был ему за многое благодарен и признателен, Игорь, с его ЛГИТМИКом за плечами, действительно многое дал своим ученикам. Курс был сильный. И вот этот пиетет по отношению к Игорю Евгеньевичу остался у Стуканова надолго. Помню, был случай, когда Володя, чтобы как-то выразить свое почтение и теплые чувства, подарил Игорю на день рождения собаку. Ротвейлера. Чем поставил меня в абсолютнейший тупик. «Ты не мог посоветоваться со мной? – говорю. – Это же все равно что младенца в дом принести». В итоге мы все очень полюбили эту собаку и были просто счастливы, что она у нас живет, но была проблема – он уже в четыре месяца одним рыком Андрея на табуретку загонял. Серьезный рос пес. А однажды он заболел. Ему стало очень плохо, и мы поняли, что он умирает. Игорь вызвал ветеринарную «Скорую», пошел на улицу ее встречать, а я делала собаке искусственное дыхание. Я не ветеринар и делала псу вентиляцию легких и непрямой массаж сердца так, как делают это людям. Мне казалось, что мы можем продержаться до прибытия врачей. Но когда Игорь с врачом вернулся, он сказал мне: «Оставь его уже, ты не видишь? Он умер». И я сидела на полу и плакала. Я привязалась к этой собаке, и совершенно невыносимо было видеть, как живое существо смотрит на тебя беспомощным взглядом и угасает. До сих пор помню горечь на своих губах – из его пасти пена выходила, видимо, с желчью.

А Володя со временем немного привык к Игорю и стал его близким другом. Узнав про наш развод, он растерялся. Мне, честно говоря, тогда вообще не до общения было. Но я подозревала, что Володя где-то там, в мужских компаниях, поддерживает друга. И я ему была признательна за это, мне в тот момент было важно, чтобы Игоря поддержали, чтобы он – с его темпераментом – не наворотил дел. А однажды звонит и говорит: «Тут такое дело. Игорь сказал всем вашим общим друзьям, что они должны выбрать, с кем останутся после вашего развода – с тобой или с ним». Я понимала, что нашим друзьям тоже не просто. Поэтому взяла себя в руки и говорю: «Я пойму тебя, если ты останешься с Игорем». Он говорит: «Нет, я уже все решил и ответил ему, что Ира мне не сделала ничего, кроме добра, я останусь с ней и с Андреем». Я была ему очень благодарна. Но, кстати, никогда не была в претензии к тем, кто сделал другой выбор.

В общем, Володю мой сын знал хорошо и с самого раннего детства. И всегда называл именно Володей. А тут пришел с репетиции и рассказывает про Владимира Михайловича. «Кто это?» – говорю. «Стуканов. Просит его так называть». Панибратства во время работы между ними не было. Я очень не хотела, чтобы Володя относился к моему сыну снисходительно и прощал то, что не простил бы другим студийцам, и повторяла все время: «Если Андрей недостаточно талантлив – скажи мне, не надо держать его в труппе только из-за нашей с тобой дружбы». Я реально смотрела на вещи, понимала, что он действительно может не дотягивать – мальчик не учился ни музыке, ни актерству. Но Стуканов говорил: «Ты не понимаешь, к нам приходят дети из известных песенных коллективов, но они как марионетки, абсолютно неживые. Только и умеют, что качать головой вправо-влево перед микрофоном, и больше от них ничего нельзя добиться, ни одной эмоции. Вроде и маленькие еще, но уже проштампованные насквозь. Нам нужны другие дети, живые, с которыми еще можно что-то сделать. А Андрею никаких поблажек не будет, даже не думай». И действительно, там самые разные дети работали, один мальчик, который пел одну из главных партий, вообще из неблагополучной семьи, с 13 лет был предоставлен сам себе. И каким-то образом Стуканову удавалось выстраивать внутри этого разношерстного детского коллектива нормальные отношения.

Репетиции длились долго, чуть ли не год. Дети занимались вокалом, танцами и актерским мастерством наравне со взрослыми. Проект был очень масштабный, под него был арендован целый Дворец культуры, в нем перестроили сцену, переделали всю машинерию – для того чтобы на сцену мог спускаться самолет, а из-под пола появляться огромный корабль. Было несколько составов артистов, они сменяли друг друга, потому что спектакли шли каждый день. Центральные арии пели Алексей Кортнев, Катя Гусева и Ирина Линдт, супруга Валерия Золотухина. Люди там работали просто прекрасные, со многими из них я по сей день дружу.