Ирина Безрукова – Жить дальше. Автобиография (страница 31)

Я, проводя каждый вечер на этих посиделках, все больше восхищалась Вадимом Юсуповичем. Не уставала поражаться тому, какой он удивительный рассказчик, мудрый и талантливый человек. Смотреть на него в работе, особенно в тандеме с Александром Миндадзе, было невероятно уморительно и вместе с тем поучительно. У дяди Саши были нелады с сердцем, и он время от времени приносил Абдрашитову свои кардиограммы, вешал на гвоздь и говорил: «Вот! Такая была вчера, а эта сегодняшняя. Видишь, что твой фильм со мной делает, сердце уже работать перестает!» А Вадим Юсупович отмахивался: «Ничего тебе не поможет, все равно эта сцена будет сниматься так, как я сказал!»

Однажды мы с Андреем шли мимо Абдрашитова, который сидел на диване в фойе отеля, ждал машину, чтобы ехать на площадку. Вадим Юсупович попросил Андрея остановиться и сесть с ним рядом. У Андрея в руках была книжка, Абдрашитов предложил вместе ее почитать. Открывает страницу – а на ней пираты какие-то нарисованы, разбойники. Андрюша, показывая на пирата, говорит: «Вот это оператор. Он плохой». (Ребенку, росшему в киношной среде, слово «оператор» было хорошо знакомо, а кто такой «пират», он знал тогда плохо.) Вадим улыбнулся в усы. «Оператор, говоришь, плохой? И что надо делать с плохими операторами?» – «Плохих операторов надо убивать!» – бойко ответил Андрюша. «А ведь ты прав! Я бы тоже так поступал, если бы можно было. Ира, парень-то у нас гомо сапиенс!» – пришел в восторг Абдрашитов. «Андрей, это Вадим Юсупович», – спохватываюсь я, осознав, что представить их друг другу не успела. «Вадим Усупыч», – повторяет за мной Андрей. «Спасибо, что хоть не “Супыч”, меня так звал один мальчик», – смеется Вадим. И с тех пор, видя Андрюху, он всегда его звал гомо сапиенс.

Когда Андрей оканчивал школу и ему предстоял выбор профессии, он позвонил Абдрашитову: «Я бы хотел стать режиссером. Возьмите меня к себе на курс». Вадим Юсупович говорит: «Андрюш, скажу честно, как оно есть. Ты можешь поступить и скорее всего поступишь, но мне кажется, для того чтобы быть хорошим режиссером, нужен жизненный опыт, опыт потерь, расставаний, любви, радости. А у тебя такого жизненного багажа пока нет, о чем ты будешь снимать кино. Поступи куда-нибудь еще, поживи, поучись, а потом я тебя с радостью возьму». Андрей не внял его словам и позвонил Эльдару Александровичу Рязанову. Рязанов сказал ему то же самое. «Андрюша, не надо поступать в 18 лет во ВГИК». – «Но вы-то сами поступили туда в 16!» – сказал Андрей. «Ну и что, разве вышло из меня что-то толковое?» – парировал Рязанов. Андрей, конечно, шутку оценил, но к словам Эльдара Александровича прислушался.

Снявшись в фильме «Пьеса для пассажира», Игорь мгновенно оказался среди артистов совершенно другого ранга. Все, кто когда-либо снимался у Абдрашитова, получали знак качества. Чулпан Хаматова, сыграв во «Времени танцора», стала культовой актрисой, и с другим ее коллегами то же самое произошло. Игоря пригласили на фестиваль «Кинотавр» и разрешили взять с собой жену. Тем более что с председателем фестиваля Марком Рудинштейном мы уже были знакомы. Кто-то мне шепнул, что можно попробовать уговорить Рудинштейна взять с собой и Андрюшку. Мне очень хотелось вывезти его на море, а денег лишних не было совсем. Я приехала в дом актера, где у Марка Григорьевича был офис, долго ждала, когда можно будет пройти к нему в кабинет. Туда непрерывно заходили люди, подписывали какие-то бумаги, что-то согласовывали. Я набралась смелости и вошла, Марк поднял голову, у него были одни очки на глазах и еще одни на лбу, и он сказал устало: «Привет, Ира». Я изложила свою просьбу, что, мол, нам позарез надо поехать на фестиваль с сыном, потому что мы живем с туберкулёзником в одной коммунальной квартире, и ребенку необходим морской воздух. «Ты меня без ножа режешь. Ты же понимаешь, что это сложно? Ты же бывала на фестивалях». А я, честно говоря, нигде до этого не была. Он говорит: «А где я его поселю, у меня все расписано?» «Он маленький, спать будет в одной кровати со мной». – «А есть?» – «Из моей тарелки». – «А в самолете лететь?» – «У меня на ручках». Марк махнул рукой и говорит: «Девочки, впишите ребёнка в список!» У меня аж слезы брызнули из глаз.

Целый месяц мы готовились к поездке, рассказывали Андрею, что есть такой благодетель, Марк Рудинштейн, что именно благодаря ему он поедет на море. Андрей был очень воодушевлен, расспрашивал про чаек, про рыбалку, про других детей, которые там будут.

И вот фестиваль, наконец, начался. Мы прилетели в Сочи, стоим в лобби отеля, с одной стороны Александр Гордон с женой Катей (я тогда еще подумала: «Надо же какая гармоничная пара, он рассуждает, а она молчит, слушает. Уважает его, наверное»). С другой стороны Олег Иванович Янковский. Сзади какие-то французские киношники. Все свои, все профессионалы. А из окон уже видно море, и такое это чудо, что мы вот здесь, среди всей этой красоты.

На второй день подходит к нам на пляже Вадим Юсупович. «О, Андрюша, гомо сапиенс, как дела? Как там плохие операторы? Пойдем, я тебя познакомлю с Рудинштейном». И берет его за руку, ведет по пляжу, туда, где расположились Марк Григорьевич и режиссер Владимир Хотиненко. Я за ними наблюдаю издалека. И вижу, что Андрей что-то говорит, а потом раздается гомерический хохот. Хотиненко смеется – только что со стула не падает. Рудинштейн берет Андрюшу за руку и подводит ко мне. «Знаешь, – говорит, – что твой ребенок сказал? Он подошел ко мне и важно произнес: “Андрей Ливанов. Русский”. И протянул мне руку. Как ты думаешь, что мне пришлось ответить? “Марк Рудинштейн. Еврей”».

Я испугалась сначала, думаю – с чего ему вдруг взбрело таким образом представляться, мы вообще дома не обсуждаем национальности. Но Марк Григорьевич меня успокоил, не бери в голову, говорит, он ребенок, мало ли чего сболтнул. А Марк с тех пор только так и говорил при встрече: «Андрюх, привет, это Марк Григорьевич, помнишь меня?»

Началась фестивальная жизнь. Мы вовсю наслаждались приятной компанией, морем и фруктами, которые иногда могли себе позволить купить на местном рынке. Однажды сидим на пляже, едим черешню. И вдруг я поднимаю голову и вижу своего старого знакомого Кирилла Андреева. Я удивилась – что он, манекенщик, делает на кинофестивале. Оказалось, что Кириллу все-таки удалось исполнить свою мечту, и он приехал в Сочи как солист новой группы «Иванушки Интернешнл». На «Кинотавре» должно было состояться их первое выступление. Кирилл очень волновался, как оно пройдет. К тому же у них совсем не было денег – гастроли у них еще не начались, но они уже успели потратиться на костюмы, которые покупали на свои деньги, чуть ли не в долг. «Представляешь, – говорит, – нас сюда привезли, поселили, а на довольствие не поставили – не хватило на нас еды». И до меня доходит, что он уже давно тут, а значит, жутко голодный. Я предложила ему черешни, он начал отнекиваться, кивать на Андрюшу, мол, ему нужнее. Но я чуть ли не силой вручила ему оставшиеся ягоды и не позволила возражать.

На красной дорожке я произвела в тот год настоящий фурор. У меня были одни-единственные приличные туфли – темно-синие, а у подруги, которая хорошо шила, нашлись остатки ткани – чёрной в белый горошек. И она сшила мне из нее платье-бюстье и болеро с рукавами. Я была довольна тем, как выгляжу, единственное, что меня категорически не устраивало – волосы. После участия в парикмахерском чемпионате прошло уже много времени, специфическая конкурсная стрижка – сзади под ноль, спереди длинные пряди – отросла, стали видны корни, а на концах волосы были пережжённые и абсолютно белые. Денег на парикмахерскую не было, и я решила, что справлюсь сама. Забрела на оптовый рынок и купила баллончик с краской. В аннотации было написано, что она легко смывается. Цвет назывался загадочно и маняще: «Индийское лето» и на картинке выглядел вполне благородно. Я не учла одного – как он будет смотреться на моих вытравленных в ноль волосах. Купила баллончик и взяла с собой в Сочи.

На второй день фестиваля, насмотревшись на красавиц, которые туда приехали, я поняла, что так продолжаться больше не может, надо приступать к решительным действиям. Взяла краску, намазала ее на свои волосы, надела сверху пакет, выждала положенное время и отправилась смывать. Цвет воды, который стекал с моих волос, меня несколько насторожил. Я никак не ожидала увидеть такой ярко-малиновый поток. Краска все стекала и стекала, я уже было решила, что на волосах совсем ничего не останется. Отжала волосы белым отельным полотенцем. Посмотрела на него и обомлела. Полотенце было сплошь в ярко-оранжевых и малиновых сполохах совершенно дикой интенсивности. И на голове был такой же пожар. Я помыла голову еще раз 10, но краска в мои вытравленные насмерть волосы, которые блондировали и сушили феном по семь раз в день, впиталась железно, решила я и пошла в таком виде в люди. На следующий день после купания выхожу из воды, а мне говорят: «Ира, у тебя по спине краска течет». Эта краска испачкала все, что можно – наволочка стала розово-оранжевой, пришлось ее вывернуть наизнанку, чтобы не бросалась горничным в глаза, а полотенце отстирать так и не удалось.