Ирина Безрукова – Жить дальше. Автобиография (страница 22)

Трудно было еще и потому, что я никак не понимала, что надо делать с ребенком. На курсах нам рассказывали, как носить детей и как их рожать, а что с ними будет потом – никто не говорил. Мануал – инструкция – к ребенку не прилагался. На третий день после того, как мы приехали домой, я вызвала педиатра, чтобы показать ребенка и расспросить его, что с ним делать. Пришел молодой врач. Я спрашиваю: «Сколько ребенок должен съедать?» Он достал книжку и говорит: «Сейчас посмотрим». Я говорю: «В книжке-то я и сама могу посмотреть. Все понятно с вами. У вас у самого детки-то есть?» – «Слава богу, нет», – ответил этот мальчик. Потом медсестра мне рассказала, что парень не собирался вообще-то в медицину идти, но его папа в поликлинике работал лором, и сына в педиатры пристроил. Так что врач тот мне мало помог.

Андрюшка начинал плакать, меня спрашивали: «А что он хочет?» – и я нервничала, потому что не знала ответа на этот вопрос. Вечерами ровно в шесть часов он начинал кричать, потому что у него болел животик, – врачи установили, что после той злополучной прививки пострадала поджелудочная железа, основной удар туда пришелся. Что мы только ни делали, какие только лекарства ему ни давали – помогало одно: положить ребенка животиком на живот и так лежать. Игорь как-то умудрялся засыпать, когда Андрюшка лежал на нем животом и орал прямо ему в лицо. Это только папы, наверное, так могут.

Однажды, решив хоть немного облегчить себе жизнь, я решила не ходить на улицу с коляской, тем более что там все равно была непролазная грязь, и вывезла коляску с Андрюшей на балкончик, чтобы он там поспал. Сама побежала на кухню – надо было успеть приготовить еду. Кухня в другом конце квартиры, балкон закрыт, я не слышу, что там происходит. Через какое-то время слышу настойчивый звонок в дверь. Открываю – бабушки-соседки. «Ваш ребенок орет так, что мы уже милицию вызывать собираемся». Я бегом на балкон, и действительно, Андрюша там надрывается. Я его взяла на руки, и он тут же успокоился, а меня еще долгое время мучило невероятное чувство вины за то, что я его оставила спать на балконе одного.

С чувством вины приходилось сталкиваться еще не раз. Однажды я положила Андрюшу в центр нашего большого двуспального дивана, а сама на минуту отошла. Андрюша лежал на животике, диван огромный, я думала: «Что может случиться? Он же маленький, полтора месяца всего, даже вертеться толком не умеет, не то, что ползать». Через секунду буквально слышу стук и дикий крик. Что произошло – я так и не поняла. Наверное, он попытался приподняться на ручках, одна ручонка не выдержала, подогнулась, и он скатился с этого дивана на пол. Я кинулась его поднимать, и мне показалось, что нос у него немного приплюснутый. Крови не было, никаких признаков повреждений тоже. Но я жутко испугалась и кинулась звонить в «Скорую». «Сколько лет ребенку?» – спрашивают меня. «Полтора» – «Года?» – «Нет, месяца». – «Мама, вы что? Не может быть! В полтора месяца дети с дивана не падают». Но все-таки приехали. Андрюха к тому времени уже поел и спит себе. «Ну показывайте вашего красавца, что с ним?» – говорят врачи. «Ну вот же, у него, наверное, сотрясение, может, сломан нос, или рука, вот, смотрите, складочки на ней не так расположены!! Смотрите внимательнее», – волнуюсь я. Врач распеленала его, на стол положила, за пальчики дергает, он хохочет. «Мама, – говорит, – не волнуйтесь, все у него прекрасно. Хотя, конечно, я несколько удивлена, что он у вас в полтора месяца с дивана сигает. Всякое видела, но такое в первый раз». Всё обошлось, но я долго потом себя корила – что ж я за мать такая, не могу за дитем уследить.

Вскоре я вовсе перестала отличать один день от другого. Я вдруг поняла, почему Мадонны на полотнах великих художников всегда получаются такими возвышенными и неземными. Да они просто не спят по несколько месяцев, поэтому находятся на энергосберегающем режиме. «Что воля, что неволя – все одно». Такое состояние у меня длилось довольно долго. Молодым мамам жилось тогда очень непросто. Никакой доступной среды не было и в помине. На руках я Андрюшку уже не могла долго держать, он был тяжелым, а въехать в магазин с коляской не представлялось возможным, везде было тесно, пороги, ступеньки – условий никаких. Магазины тогда не в каждом доме были, и в каждом из них продавался свой вид товара – в одном хлеб, в другом молоко, супермаркеты были редкостью. К тому же пока упакуешь ребенка, пока доедешь до магазина – он уже намочил пеленки и вопит. А еду добывать как-то надо – Игорь тоже был занят с утра до ночи. И вот я пробиваюсь к прилавку с коляской и орущим в ней младенцем, люди смотрят на него и осуждают меня, что же вы, мол, мамаша, ребенок-то у вас вопит, нехорошо. Улицы убирались плохо, по мокрому снегу коляска ехать отказывалась, и однажды у нее все-таки отвалилось колесо, прямо посреди улицы. Я уже прикидывала, как сейчас брошу эту сломанную коляску и понесу Андрюху дальше на руках, но, слава богу, помог мужчина, который неподалеку чинил свою машину и заодно приладил мне колесо.

Когда Андрюше было два месяца, молоко у меня практически исчезло. И это было неудивительно – мы питались гречневой кашей, картошкой и свеклой в основном. Игорь в театре зарабатывал приблизительно сто долларов в месяц (если пересчитать по курсу в рублях). Из этой суммы надо было выделить деньги на оплату квартиры, на еду и на проезд в метро. Помню, как моя подруга Ира Газманова, мама Родиона Газманова, однажды спросила меня: «Ирочка, а где ты обычно пьешь кофе, в “Национале” или в “Балчуге?”» Я говорю: «Если есть деньги на самый дешевый растворимый кофе в жестяной банке, то я его пью дома». Ира удивилась. Она с подругами любила пить кофе в ресторане гостиницы «Балчуг». Для нас тогда это было бы непомерной роскошью. Слова «такси» и «ресторан» практически отсутствовали в нашем лексиконе.

Однажды моя подруга актриса Лена Кондратова, которая в этот период взяла надо мной шефство и консультировала меня по всем детским вопросам, позвонила и говорит: «Во МХАТе раздавали гуманитарную помощь, и в том числе там были банки с детским питанием. Могу вам отдать». И это был ценный подарок. На фоне полнейшего дефицита банка иностранного детского питания произвела большое впечатление. Банка такая красивая была, бело-голубо-розовая, хотелось поставить на видное место и никогда не выбрасывать. Мы кормили Андрюшу из бутылочки этим питанием. И вот однажды Игорь сказал: «Давай ты поспишь, а я его покормлю». Я с радостью согласилась. Приготовила бутылочку с молоком, рассказала ему, как ее греть, а потом рукой махнула: «Вообще можешь не греть, просто дай ему бутылку, как только он начнет кряхтеть». Поставила все рядом с ним – и корзинку, и бутылку. Легла спать. Слышу сквозь сон – ребенок кряхтит. Думаю: «Ха, можно же не просыпаться, все же хорошо, Игорь сейчас проснется и покормит». И опять проваливаюсь в сон. Через некоторое время слышу кряхтение уже более разнообразное по интонации, более решительное. Потом Андрюша стал уже просто кричать криком, это было невероятно громко. Игорь продолжал спать. Я твердо решила ничего не делать. Если обещал – пусть помогает. Тихонечко толкнула его, он вздрогнул: «А? Что?» Я говорю – тут ребёнок твой в лицо тебе кричит, ты его обещал покормить. Он проснулся вроде, взял бутылку – минуты через полторы опять ор. «Что ж такое?!» – думаю. Открываю глаза и вижу: Игорь спит, рука с бутылкой свисает вовнутрь этой люльки, но так, что ребенок не может соску схватить, пытается изо всех сил, но не достает. И он гневно орет. В общем, больше я с ночным кормлением не экспериментировала, кормила сама.

Игоря тоже было жалко, он работал с утра до ночи, сильно уставал, не всегда успевал поесть. В 90-е годы всем жилось несладко, в стране все менялось непонятно в какую сторону, процветал бандитизм, было время крестных отцов, и бесконечные группировки – солнцевские, таганские, люберецкие – выясняли между собой отношения. Людей на улицах убивали. В магазинах появились так называемые талоны. Надо было пойти в ЖЭК, получить, скажем, талон на «масло животное» и по нему купить пачку сливочного масла. Без талона масло вам бы не продали. Также давали талоны на табачные изделия и алкоголь, и я менялась с дядей Валерой. Для него, понятное дело, вопросы добычи алкоголя были гораздо актуальнее, поэтому он мне отдавал талоны на масло, а я ему талоны на сигареты и водку. Еще были талоны на приобретение каких-то вещей, можно было на выбор купить чашку с блюдцем или какие-то китайские вязаные перчатки. Смотря что тебе было нужнее. Я выбрала перчатки – вязаные, желтенькие – и очень их берегла. Странная жизнь была, конечно. Тяжелая. И многие мои коллеги рассказывали, как непросто было выживать. Александр Домогаров вспоминал, что они с женой как-то разорились на какую-то крупную покупку, и потом на неделю растягивали одну-единственную пачку макарон.

Стали появляться стихийные рынки или, как их тогда называли, «толкучки». И там продавались весьма странные вещи сомнительного качества, которые мы считали модными – вареные джинсы непонятного производства или майки, на которые горячим утюгом клеили резиновые аппликации. Поскольку все это делалось какими-то подпольными артелями, качество было соответствующее. Я пыталась сама красить футболки – покупала в хозяйственном магазине краску, завязывала узлами белую футболку и варила в этой краске, потом сушила, развязывала и в результате получались такие красивые психоделические разводы. А один раз я так решила покрасить колготки. Варила их, варила, достала, высушила – красивые, розово-бордовые. А когда начала их надевать – колготки расползлись прямо у меня в руках. Как говорится, «выкрасил и выбросил».