Ирина Безрукова – Жить дальше. Автобиография (страница 19)

На те деньги, которые Игорь Евгеньевич выручил от продажи своей квартиры в Ростове, он смог найти только 16-метровую комнату в коммуналке, да и то надо было ждать, пока оттуда съедет предыдущий жилец и ее можно будет оформить. Мы рисковали оказаться вообще на улице, но на помощь пришел старший брат Игоря, артист МХАТа Аристарх Ливанов. Он уже давно жил в Москве и играл в так называемом «женском» МХАТе, которым руководила Татьяна Доронина. На лето Татьяна Васильевна организовывала для своих сотрудников дачу в Серебряном Бору. Сама Доронина с помощницей жила в небольшом отдельном домике в глубине этого участка, а артисты снимали комнаты в большом дачном доме. В комнате Аристарха стояли три кровати, шкаф, и больше из убранства там ничего не было. Летом можно было еще пользоваться верандой, вернее, ее половиной, вторую занимала семья артиста МХАТа Сергея Глебовича Десницкого, они жили в комнате напротив. Но все это было летом, а осенью нам понадобилось где-то жить. Сделка по обмену квартир затягивалась, жить нам было негде, и мы перебрались с летней мхатовской дачи в домик по соседству. Стало холодать, и мы пытались сделать из этой дачи хоть какой-то вариант утепленного дома. Дача была совсем не приспособлена к зиме, и нам удалось совместными усилиями приспособить одну из комнат, чтобы там можно было хоть как-то жить. Окна, которые выходили на террасу, заложили матрасом, потом туда придвинули шкаф. Оставалось одно маленькое окошко, и печка, которую надо было топить из общего коридора. Поскольку денег, чтобы купить дрова или уголь, у нас было немного, мы все время рыскали по Серебряному Бору в поисках того, что можно было бы сжечь в печи. Нашли помойку, на которую люди свозили ненужную мебель, тащили ошметки столов и стульев домой и отапливали ими нашу комнату. Однажды обнаружили там кусок рояля. Видимо, неподалёку в доме был пожар, и рояль прилично обгорел. И он там стоял, развороченный, струны, свернутые в спираль, торчали в разные стороны. Мы очень обрадовались, потому что это же сразу много дерева, да еще самого высшего качества, оно сухое, гореть будет просто замечательно. Что делать со струнами, не придумали, никаких кусачек, способных откусить их, не нашли, поэтому поволокли эту часть рояля прямо так, со струнами. Помните картину Перова «Тройка», где дети тащат по снегу сани, выбиваясь из сил? Вот я сама себе этих детей напоминала, пока мы этот остаток рояля по снегу до дома тащили. Дотащили, начали пилить, приспособив под это дело козлы. Струны в итоге намотали на куски отпиленной деки и прямо так в печь и засунули. Было очень красиво – струны раскалились, старый немецкий инструмент потрескивает и пылает, тепло, хорошо.

Комнату каждый день протапливали хорошенько, но к утру печь остывала и становилось так холодно, что замерзал нос. Зима вообще в том году выдалась невероятно снежная и холодная. Каждое утро начиналось с того, что я пробивала лед в ведре с питьевой водой, стоявшем в коридоре, варила овсяную кашу на завтрак, потом шла чистить от снега дорожку, которая вела от нашего крыльца к удобствам во дворе, а потом еще у меня хватало мужества обливаться на улице ледяной водой или растираться снегом.

Постепенно я наладила какой-то быт, очень немудреный, и мне даже удавалось принимать в гостях Аристарха, который иногда наведывался к нам, посмотреть, как мы устроились, и кормить его оладьями и сырниками. Он с интересом смотрел, ка мы вели наше скудное хозяйство. Но денег у нас было очень мало, и я начала лихорадочно думать, где бы найти работу. Когда я занималась пантомимой, мой ростовский руководитель с восторгом отзывался о театре Гедрюса Мацкявичюса. Я раздобыла его телефон, договорилась о встрече и пришла показываться. «Ну давай, позанимайся с нами немного, разогрейся, и мы посмотрим, что ты умеешь», – сказал Гедрюс. У него в труппе были сплошь балетные артисты, и когда они начали разогреваться, я пришла в ужас. Мой вестибулярный аппарат не шел ни в какое сравнение с их, натренированным, и я на третьем фуэте уже могла упасть, а они крутились, как волчки. Но все-таки какие-то пластические возможности во мне Гедрюс тогда увидел и разрешил к ним присоединиться. У них тогда был спектакль «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», и он был настолько потрясающим, что я сказала: «Буду делать все, что угодно, только возьмите меня туда». Гедрюс спросил: «На шпагат можешь сесть?» Я про себя точно знала, что никогда в жизни не садилась на шпагат, независимо от того, в какой форме находилась в тот момент, даже занимаясь в пластическом театре. У организма есть определенные возможности, и выше головы не прыгнешь. Но в тот момент я очень хотела ему доказать, что действительно могу все, и чуть было не села с перепугу на этот шпагат, еле встала потом.

И вот я стала заниматься с танцовщиками Гедрюса. Каждый день ездила на репетиции, это было выматывающее занятие, потому что ребята были подготовлены не в пример лучше моего, и мне надо было как-то их догонять. Приезжала домой – все тело ноет, мышцы болят… Душа нет, ванной нет, в баню тоже лишний раз не сходишь, денег нет лишних. Мылась и стирала трико в тазике. В общем, условий никаких, но я не бросала, мне очень нравились репетиции в театре Гедрюса.

В один прекрасный день у меня как-то странно закололо в боку. Как-то нехорошо. Боль была настолько сильной, что я поняла – надо идти сдаваться доктору. Поскольку в Москве прописки у меня не было, мы нашли врача, платного, но не слишком, и я отправилась к нему. Терапевт направил меня к гинекологу. Тот начал задавать странные для молодой девочки вопросы: поинтересовался, не было ли у моей мамы миомы. Я растерялась. Пришла на УЗИ уже напуганная, и доктор начинает меня смотреть. «С чем, – говорит, – вас ко мне прислали-то? С подозрением на миому? А ну-ка, давайте посмотрим. Знаешь, что, девочка? Беги оттуда, от этого врача. Никакой миомы у тебя нет. У тебя отличная двухнедельная беременность». Если бы я не лежала в тот момент на кушетке, я бы упала. Это было настолько неожиданно, насколько вообще можно было себе представить. Ты живешь в избушке, топишь ее сломанным роялем, пытаешься делать карьеру актрисы театра пластической драмы, и у тебя на этот театр единственная надежда. А тут бац – и беременность.

Прихожу с этой новостью к Игорю. И говорю фразу, которая встречается практически в каждой мелодраме: «У меня для тебя новость: я беременна». Тут же, разумеется, начинаю реветь. Он меня утешает, по голове гладит: «Ну что ты ревешь-то?» – «Мне же придется уехать обратно в Ростов! Я не могу оставаться здесь, мне же надо где-то наблюдаться, как-то вставать на учет», – говорю я. Тут же представляю, как я буду жить, когда мой любимый будет в Москве, а я в Ростове, и начинаю реветь еще громче. Сама надумала, сама расстроилась, очень по-женски. Впрочем, с женщины, которая находится на третьей неделе беременности, какой спрос? А с другой стороны – а как быть, действительно? На учет надо было вставать обязательно, нельзя было ходить беременной без анализов, контроля и медицинского сопровождения. Если девушка в моем положении не стояла на учете в женской консультации, ей не выдавали обменную карту, и рожать она ехала в обсервационное отделение, вместе с цыганами и бомжами.

На помощь пришли Аристарх и его жена, они нашли поликлинику, где можно встать на учет, и согласились замолвить за нас слово, чтобы это было не особенно дорого. Я немного успокоилась, пришла к Гедрюсу и говорю: «Вот такая история, я беременна». Он говорит: «Спасибо, что сказала сразу. У нас уже две артистки ушли в декрет, больше мы не можем отпускать никого» Но поскольку я у него была только стажером, я не могла, не имела права претендовать ни на какой декретный отпуск, у меня и зарплаты-то не было там. Он уверил меня, что я могу вернуться, как только опять приду в форму. На том и расстались.

И тут случилась еще одна неожиданная вещь. За несколько месяцев до этого я оставила свои фотографии в актерском отделе «Мосфильма» и на студии Горького. Дала им адрес нашей дачи. Тогда не было никаких агентов, и актеров искали по этим фотографиям. И вдруг мне приходит телеграмма: «Вы приглашаетесь на “Мосфильм”». Приезжаю туда, режиссер посмотрел на меня и говорит: «Как вы насчет того, чтобы постричься и перекраситься?» Я говорю: «С восторгом». И он показывает мне сценарий роуд-муви: парень и девушка едут на машине, и там по дороге с ними происходят и какие-то любовные моменты, и детективно-криминальные вещи. Называлась картина «Ловкач и хиппоза». Так вот я должна была эту самую хиппозу играть. «А когда, – говорю, – съемки-то у вас?» В июле. И тут я задаю неожиданный вопрос: «Скажите, пожалуйста, а можно меня снимать по пояс?» «В каком смысле? Зачем по пояс?» – удивляется режиссер. «Ну, потому что я беременна», – честно отвечаю ему я. Я точно знала, что такая технология существует: если съемки задерживаются и утвержденная актриса за это время успевает забеременеть, то берут вторую актрису, похожую на основную, и снимают ее со спины или в рост, а потом подснимают основную героиню крупным планом. Но режиссер вынужден был отказаться от такой схемы. Очень рискованно, да и видно будет все равно. «Очень жаль, – сказал он, – вы нам очень подходите. А вы точно беременны? Если вдруг примете какое-то другое решение – то милости просим». Время тогда, в 90-е, было очень непростое, полуголодное, нестабильное, рождаемость упала чуть ли не до нуля. А мне было всего 23 года. Так что многие бы меня поняли, если бы я вместо беременности предпочла главную роль на «Мосфильме».