Ирина Андрианова – Письма убийцы (страница 3)

Спустя месяц после начала поисков из области нам прислали следователя В.И.Портнова. Он так и представился – Портнов В.И.. Я было подумал, что он беспросветно глуп, но оказалось, что прав я был лишь отчасти – капитан милиции Портнов был еще и жутко застенчив. Он стеснялся своего величественного имени-отчества – Владимир Ильич – и любил, когда его называли просто «товарищ Портнов». В первый же день капитан Портнов побеседовал с вдовой убитого. Маринка Туманова голосила так, что из-за закрытой двери было слыхать на все отделение. Почти так же громко, как и при жизни Вадика. Только теперь сюжет ее причитаний поменялся. Если прежде Вадик был сволочь, душу свою пропивший, глаза б не видели, то теперь она рыдала, что на кого ж Вадичка ее одну оставил. При нем она, оказывается, жила, как за каменной стеной. И получку всю приносил (ну, или почти всю), и Жорика, пасынка своего, баловал, а теперь вот сын спрашивает каждый день – когда папка вернется, и что же она ему ответит, аааа… Портнов высунулся из-за двери с лицом белым, как наш потолок, и, поймав меня взглядом, отправил принести воды. Когда я вошел с графином и стаканом, Марина – предмет сначала всеобщей зависти, потом злорадства, а потом того романтического любопытства, которое вызывает детективная история с убийством – сидела заплаканная и сморкалась в платок, а у следователя Портнова вид был, как у напуганного школьника.

– Необходимо отработать все версии! – суровым голосом изрек он через полчаса после маринкинового ухода, собрав нас на совещание.

Кроме Портнова и меня, присутствовал молодой сержант Мишка Никитенко, которого придали нам в группу для усиления.

– С самого начала расследование велось однобоко, – продолжал В.И. – Почему в проработку взяли только алкашей?

– Не только… – пискнул было Никитенко, но Портнов холодным взглядом оборвал его.

– Надо прошерстить все связи покойного! Включая самые старые. Армия, пэтэушка. Может, ездил куда-то. Кто знает – вдруг давние долги какие-то остались? Подумайте, какие у него могли быть враги…

Мы удивленно переглянулись. Мелодраматичное предположение о врагах не вязалось с жизненной рутиной С…ска.

– Враги? Да он вроде со всеми друг был. Если уж и мог быть у него враг, то миринкин бывший, – подумав, сказал Никитенко.

– Вот-вот, его и проверьте в первую очередь! – важно поднял палец Портнов.

Как потом выяснилось, топорное мышление нашего капитана (каюсь, каюсь за свой тогдашний снобизм!) вывело нас на хоть и извилистый, но правильный путь. А мой глубокомысленный скепсис – что, мол, я знаю их тут всех как облупленных – оказался хотя и верным, но… неправильным. Впрочем, обо всем по порядку. Коллег Туманова по заводу я передал Никитенко, а себе взял родных – как самую деликатную задачу. Для начала надо было найти этого самого бывшего, то есть Славку Бережного. После бесплодных походов по его старым друзьям – никто, как водится, ничего толком о его местоположении не знал – я пришел к Марине. Она была осведомлена не больше других. Единственное письмо, которое он написал ей с момента ухода – как раз то, в котором он милостиво давал согласие на развод и отказывался от прав на ребенка – было отправлено полтора года назад из соседнего района. Это было последнее зафиксированное местообитание Славки – деревня Черное, где он вроде бы пристроился работать в колхоз «Красное знамя» в ремонтную мастерскую. Мы отправили запрос – да, действительно, проживал. Но вскоре после отправки письма свалил, приведя в бешенство свою тамошнюю подругу. Через местного участкового она пообещала Славку убить, если козел попробует вернуться. Он, оказывается, толком и не работал, да еще и деньги у нее вытягивал. Что было вполне в стиле Славки. Так или иначе, ничего не говорило о том, что он мог ревновать Марину к новому мужу, да и вообще что знал о ее браке.

Тогда я решился попытать удачи у его матери. Но, как не старался, старуха меня сразу раскусила. Завопила, что ее сынок тут не причем, и что даром Маринка ему не сдалась. Не факт, мол, что Жорик-то его сын. Может, она с Тумановым-то еще раньше спуталась, от него и нагуляла. Это было маловероятно – заподозри Славка что-нибудь, он бы отомстил сразу. Хоть Марина ему давно уже не нужна была. Просто из принципа. И уж точно бы не ушел благородно, ища утешения в чужих объятиях. Я попросил показать его письма. Мамаша долго отнекивалась – пришлось даже слегка пригрозить. Наконец, шлепнула на стол тощенькую стопку открыток, а среди них – несколько коротких писем, нацарапанных на тетрадных листочках. Два самых старых были написаны из пионерлагеря – там, кстати, Славка еще демонстрировал относительно приличную орфографию. В армии его письменный стиль заметно опростился, растеряв запятые и даже точки. Теперь каждую фразу, вне зависимости от содержания, он заканчивал восклицательным знаком. Про правописание слов я уже не говорю – чтобы разобрать, что написано, надо было декламировать фразы вслух. Ну а после ухода в бега его письма деградировали окончательно. Их и было-то за это время всего два, считая развернутую открытку к восьмому марта («Дарагая мамуля целую абнимаю с празникам весны твой сын вячеслав!» – для Славки это весьма объемный текст). Второе послание, также написанное на вырванном из школьной тетради листке и потому могущее считаться письмом, звучало так: «Дарагая мамуля позравляя днем ражденья желая здаровье щасте у меня тут все харашо работаю в калхозе в черной а маринке суке ты скажы штобы ничего не думала я развод не дам так и скажы и сына ее хахалю не отдам найду убью жорка мой я его люблю пажаласта пашли денег хот нимного твой сын вячеслав!» На конверте был старательно выведен адрес – видимо, чтобы мать не ошиблась в переправке денег. Его-то и выпросила у Натальи Петровны Маринка, чтобы написать умоляющее письмо отпустить их с Жориком с миром. Содержание ответа Славки знал весь город, а теперь и мне представился случай увидеть его воочию у Маринки. Написано было так же коряво и на точно таком же листке, что и письмо матери, но содержание было прямо противоположным: «Дарагая Марина ты прости если што не так я притензи (слово, видимо, оказалось слишком сложным для Славки, и он несколько раз его поправил – примечание мое) не имею делай што хочеш даю развод муш отец я плахой ты прости жорик не против усынови твой муш Вячеслав!» Судье, должно быть, стоило немалого труда перевести эти каракули на человеческий язык. Тем не менее, суд признал письмо официальным документом и на основании его освободил и Маринку, и Жорика от мужа и отца в лице Славки, с возможностью передать их обоих Вадику Туманову.

Я изъял оба последних письма, у Маринки и у Натальи Петровны, и теперь старательно сличал, сидя в кабинете. «Найду убью» при желании можно было трактовать как готовность физически расправиться с соперником, если бы убийство не произошло лишь полтора года спустя, а перед этим не было бы отправлено другое письмо – Марине, где Славка уже «не имел притензи». Что произошло между этими письмами? Как Марина смогла найти нужные слова, чтобы Славик поменял решение? Судя по тому, что я о ней знал, в письмах она изъяснялась вряд ли изящнее своего супруга. И сколько времени ушло у Славика на переосмысление своего отношения к браку и к себе? На конверте матери стоял штемпель с датой 18 октября. Марина свой конверт не сохранила, но помнила, что получила письмо от мужа зимой. «Еще снег шел», сказала она. Но снег мог идти, например, и в ноябре. Так что же такого произошло у Славки за месяц? Почему сначала он по привычке хамил, потом проявил несвойственное ему благородство, а потом снова включил прежнего Славку и сбежал от очередной женщины с ее деньгами? А потом…

– Может, решил начать новую жизнь? – усмехнулся Никитенко.

– Ну да, а через полтора года передумал и шлепнул соперника.

– Короче, где хотите, а хоть из-под земли мне его достаньте! – подытожил Портнов. – А то я уже в глаза не знаю как вдове посмотреть!

Такая ответственность, безусловно, делала честь нашему капитану. И мы, взяв машину, принялись день за днем объезжать все известные – и по слухам, и по штемпелям открыток – славкины дислокации. Мы побывали в Малиновке, где Славка, говорили, какое-то время работал егерем (оказалось, что не егерем, а сторожем, ну да неважно). Съездили в соседний райцентр, где он должен был служить грузчиком в магазине (выяснилось, что задержался он там недолго – выгнали за пьянку). В Черной долго и обстоятельно беседовали Анной Кудимовой, последней (возможно) возлюбленной Славы. Она предположила, что «этот подонок» свалил в Крестцы, «где у него еще раньше баба была». Баба нашлась – работница птицефабрики «Ударница» Мая Лебедева, но она утверждала, что Бережной уже года два как у нее не был, и вряд ли покажется, потому что он ей денег должен, тогда как сам преспокойно калымит на строительстве дач где-то в Осиповке и зарабатывает там неплохо. В Осиповке, куда мы ринулись, никто из опрошенных не мог вспомнить, когда Славка уехал – «то ли год назад, то ли два», а сейчас скорее всего работает на шахте в Нелидово – его какой-то дружок обещал устроить… Стоит ли уточнять, что и в Нелидово он не обнаружился, оставив про себя те же туманные воспоминания про год или два отсутствия.