Ирина Андрианова – Письма убийцы (страница 2)

Действительно, одну из вадиковых закадычных разведенных подруг звали Марина. Да, похоже, что за неуклюже придуманным псевдонимом (имя Владимир на ту же букву, что и Вадим) скрывался наш дорогой Туманов. Меня умилила не только его чисто девичья чувствительность, но и простодушие: неужели он искренне полагал, что в женском с…ском мире, где самки готовы на части разорвать любого более-менее приличного самца, мужские тридцать лет для создания семьи – это поздно?! Да еще перспективного, непьющего мужчины! Хотя, может, и правда он уже настолько прирос к роли «чисто друга», что наши разведенки не видели в нем мужика? Или он знал, что это не так, но рисовался ради красного словца? Это так и осталось тайной.

Но одиноким и страждущим женщинам С…ска, прочитавших письмо Вячеслава Т., толком не было времени вознегодовать, почему такое сокровище остается бесхозным. Потому что примерно через полгода я случайно узнал, что свершилось самое логичное, что могло быть финалом этой трогательной истории. Вадик Туманов, очевидно, счел, что еще не все искры потухли в его старческой тридцатилетней душе, и Марина способна вызвать в нем не только братские чувства. Короче, они поженились, сделавшись героями горячих светских сплетен. Другие разведенки пересказывали историю друг другу и смахивали фальшивые слезы умиления. На самом деле, конечно, все жутко завидовали Марине. Еще бы, в нашем женском городе выйти замуж вторично – непозволительная роскошь. Все равно, что пройтись по главной улице в соболиной шубе. Вторично у нас вступали в брак только мужчины.

Дополнительным поводом для зависти был тот факт, что Марина, как в лживых любовных романах, в которых полно мужчин, которые борются за немногочисленных женщин, специально развелась для того, чтобы выйти за Туманова. Да, я не объяснил: разведенкой она на момент их дружбы была только по факту, но не юридически. Ее мимолетный первый муж – Славик Бережной – не стал утруждать себя лишними формальностями и, поняв, что молодая жена ему надоела, попросту сбежал. Дело было в доинтернетовские и домобильниковские времена, поэтому от приключений Славика до С…ска доходили лишь мифические отголоски. Вроде как он где-то работал, перепархивая с места на место и моментально спуская заработки на других жаждущих любви дев, коих было полно в городах и селах нашей области. Маленькому Жорику от папки ничего не перепадало. Да он, правда, особенно отца и не помнил. Женщины осуждающе качали головами, а сами втайне восхищались бравым гусаром Славкой Бережным, и были не прочь поменяться местами с его очередной пассией. Мать Славки тоже качала головой, но в глубине души считала, что так Маринке и надо, что она ее сына не достойна. Собственно, так полагали матери всех сыновей в С…ске. Сыновья у нас были ценней, чем дочери. Славка, кстати, иногда о матери вспоминал и присылал открытку – с днем рожденья, восьмым марта или первым мая. Маринке, заметьте, он ничего не присылал. Можете представить себе негодование Натальи Петровны Бережной, бухгалтера консервного завода, когда ее недостойная невестка, вместо того, чтобы все глаза себе выплакивать, поджидая у окошка Славку, вдруг подала заявление о разводе! По собственной воле отказаться от благородного статуса замужней женщины – да виданное ли дело! Маринины подруги, по закону жанра, кинулись в один голос поддерживать ее – мол, так его, изменщика, пинком под зад! – а про себя мечтали, чтобы и Вадик ее бросил, и осталась бы она ни с чем. Потому что иметь сразу двух мужчин, одного из которых ты сама прогоняешь, чтобы выйти замуж за другого – это прямо-таки неприлично!

Но Вадик был, по-видимому, необычным мужчиной, поэтому свою платоническую возлюбленную не бросил. Напротив, после свадьбы он еще и усыновил Жорика. Произошло этот так же, как и развод – при полнейшем равнодушии Славки. Суд удовлетворил оба марининых заявления – и о расторжении брака, и о лишении родительских прав – ввиду непрекращающегося отсутствия мужа и отца. Мать Славика, правда, пыталась возмущаться. Такое у нас в городе случалось редко: мужчины могли не знать, как их дети выглядят, но по паспорту отцовство сохраняли. К тому же она опасалась, что лишение прав Славика как отца может как-то отразиться на ее правах как бабушки. Однако суд принял во внимание коротенькое письмецо, в котором он уведомлял Маринку, что «притензий не имею делай что хочеш отец я плохой вячеслав!» и т.п. в одно предложение без знаков препинания. Очевидно, к этому эпистолярному подвигу его подтолкнули письма Марины, которыми она забросала бывшего мужа, узнав адрес у свекрови и упрашивая «дать им с Жориком шанс на щасте».

После этого подруги устали завидовать, и принялись вполне искренне радоваться за Маринку и Вадика. Ибо это и вправду было какое-то чудо, перед которым отступала житейская злоба. При таком количестве любовной небывальщины о них впору было писать роман. Вадик не гулял, с работы аккуратно шел домой, по пути покупая Жорику мороженое, а жене – чуть ли не цветы. По воскресеньям их всех втроем видели в парке культуры и отдыха – то у аттракционов, то у детского кинотеатра, то на лодочной станции, то в лодочке на пруду. Я бы не удивился, если бы в очередной подборке «Любовь всей жизни» в газете «Красная звезда» я бы прочел историю Марины и Вадима Тумановых. Жорик, кстати, теперь тоже стал Тумановым. Но жизнь, видимо, устала от нереальности сказки, и предпочла сдернуть декорацию. И все стало, как положено. Короче, Вадька начал выпивать.

Вроде и особой причины-то тому не было, кроме разве чтобы ничем не отличаться от прочего мужского населения городка. Счастливая семья, поощрения на работе – чего еще надо? Но вот как-то раз я встретил Вадика нетрезвым по пути домой, в другой раз – сидящим на лавочке в парке с оттопыренным карманом, откуда торчало горлышко бутылки – и стало ясно: чудо закончилась. Правда, пьянство это было таким же необычным, как он сам. Хотя бы потому, что Вадик пил один. Поскольку не было компании, где он бы соображал на троих или четверых, то окружающим не удавалось ни разу приметить сам процесс поглощения им спиртосодержащей жидкости. А чтобы хлестать в одиночку на людях – до этого он еще к тому времени не дошел. Да и не факт, что дошел бы когда-нибудь. Люди видели только результат. Кратковременный – нетвердо шагающую вадикову фигуру в на все пуговицы застегнутом пальто, а вскоре и долговременный – бледное опухшее лицо и вечно виноватый взгляд, который он старательно прятал при встрече со знакомыми. С…ский ангел упорно спивался, и оставалось только в недоумении разводить руками.

Когда стало ясно, что это не разовые эксцессы, а тенденция, подруги Марины гурьбой кинулись ее утешать. Утешали, пожалуй, даже слишком настойчиво, и в этом сквозила нечаянная радость: ну наконец-то не дававшее покоя чужое счастье приказало долго жить. Марина выходки мужа сначала тихо терпела – видимо, еще хватало остаточной благодарности за его мужское благородство – но вскоре начала громко жаловаться соседям, а затем еще громче кричать на самого Вадьку. Если его возлияния публике не были заметны, разве что их последствия, то маринкины скандалы заметны стали более чем. Ты что творишь, свинья, да чего бухой заявился, паскуда, да чтоб ты в канаве сдох – эти и другие эпитеты и пожелания ежедневно слышали обитатели дома 12 по улице Карла Маркса. Примечательно, что другие пьющие мужья С…ска и за более серьезные прегрешения получали куда меньше отповедей. Возможно, дело было в том, что Марина упала со слишком большой высоты – с высоты идеальной семьи всем на зависть – и больно ударилась, тогда как для других жен пьянство супругов было обычным делом с первого дня совместной жизни. Маринка как будто мстила Вадику за то, что он сначала заставил ее поверить в чудо, а потом эту веру отнял – в таком смысле (хотя другими, конечно, словами) выразилась тетя Таня, неформальная председательша клуба бабушек-на-лавочках во дворе их дома. Необычная во всех отношениях судьба семьи Тумановых была любимой темой всех лавочек всех окрестных дворов. Тогда еще никто не знал, что многосерийный фильм с неожиданными поворотами сюжета продолжится, и финальная серия будет трагической.

Ну так вот, когда Вадика нашли мертвым в карьере – точнее, ноги его были на суше, и только голова в воде – ловить преступников по горячим следам оказалось затруднительно. Ибо не было тех самых горячих следов. Как я говорил, Вадик пил один, с забулдыгами местными не знался, разве что здоровался со всеми подряд, улыбаясь все той же – до самого конца она его не покидала – лучезарной улыбкой. Конечно, мы встряхнули – хотя это было порой физически непросто – всех местных асоциальных элементов. Но у всех этих Мишек Морозовых, Дронычей, Костиков Белых, Саньков Дзюб и прочих нашлось твердое алиби, хотя бы и выражавшееся в том, что гражданин в момент совершения преступления валялся в бесчувственном виде близ пивного ларька у автовокзала. Конечно, теоретически могло быть так, чтобы, например, Санька Дзюба, пропивший последние остатки человеческого достоинства, выгнанный не только женой, но и матерью, мог в середине своего алкотрипа вдруг встать, прокрасться через весь город до карьера, там обнаружить одиноко выпивающего Вадика, и далее на почве внезапно возникших неприязненных отношений дотащить его до воды и утопить… Теоретически могло быть, но тогда пришлось бы признать, что Санька, либо Костик, либо Мишка, либо Дроныч, либо любой другой из записных городских пьянчуг при этом ухитрились запастись перчатками, потому что отпечатков их пальцев на месте преступления, как я говорил, не было обнаружено. За первым кругом подозреваемых пошел второй – пока что социально адекватные, но любящие выпить работяги, ремонтники, механизаторы, автослесари, сантехники. Отдельно проверяли бывших зэков – в С…ске их было с десяток, многие жили довольно тихо, не в пример, кстати, законопослушным обывателям. Сказывалось наличие относительно недалеко – в областном центре – исправительной колонии. Вариант с колонией, само собой, тоже проверили. Но в последние три месяца оттуда никто не сбегал, а двое освободившихся исправно отмечались в милиции за четыреста километров от С…ска. Что же это было? Убийство ради денег неведомым заезжим гастролером, незаметно появившимся и столь же скрытно исчезнувшим? Смазанные отпечатки на валявшихся бутылках, на досках, служивших столом и диванами в импровизированном бомжатском баре среди зарослей на берегу, как я уже говорил, не подходили ни к одному из трех сотен персон в городе и окрестностях, которые по своему моральному облику могли хотя бы задуматься об убийстве. Как говорится, следствие зашло в тупик.