Ирина Андрианова – Муж-озеро (страница 15)

Он знал, что его гнев скоро пройдет, а потом и вовсе забудется. И через год, скорее всего, неизменная Танюша снова будет идти следом за ним по лыжне. Но сейчас надо было выговориться, хоть и не вслух. И он с наслаждением представлял, как хлещет Танюшу словами, как плетьми, по ее некрасивому круглому лицу. Точно так же, как час назад, до перевала, с ним самим расправлялась в душе Танюша. Теперь она совершенно об этом забыла, и удивилась бы, если б вспомнила. Она даже не подумала о том, что это из-за Сереги она чуть было не замерзла. Теперь все это было далеко, старо, ненужно. Группа шла вниз, и Танюша думала только об Ионе. Ей доставляло наслаждение видеть его в голове колонны, когда они поворачивали. Она выглядывала из-за рюкзаков, ловила взглядом его очертания, вбирала в себя и, словно подзарядившись новыми силами, бодро шла дальше. Спустились сумерки, и вереница рюкзаков превратилась в цепочку зажженных фонариков, со скрипом ползущих в темноте. Иона она больше не видела, но знала, что он рядом. Она слышала его смех, жадно ловила короткие шутливые реплики, без труда вычленяя их из вороха чужих слов. И она верила: что бы ни случилось потом, он навсегда останется с нею – там, на перевале, в памяти.

Шатер ставили уже в ночи и наспех. Видимо, Ион успел сказать руководителю на ушко, что Танюшу лучше сегодня не трогать и поскорей уложить спать. Серега в связи с этим выделил в помощь женской «шатровой команде», куда входила Танюша, дополнительное усиление – Петю. Вчетвером они управились быстрее. К тому же, то и дело около шатра чудесным образом возникал Ион и тоже помогал – то подвязывал веревку, то прикапывал снегом стенки. Потом он так же неожиданно возникал и в других местах – то на валке сушины, то на пилке бревен, то на колке дров – и всякий раз кстати. Казалось, в лагере отовсюду слышится его смех, звучат шутки, стучит топор, визжит пила. Он одновременно помогал с готовкой, выкапывал в снегу рвы-дорожки, чтобы удобнее было ходить, выстилал дно шатра пенковыми ковриками, крепил тент и делал еще с десяток других мелких дел – все одинаково споро и ловко. Он все умел, все знал, все у него получалось; но при этом он не забывал простодушно хихикать, чтобы товарищи, не дай Бог, не заметили его превосходства. Он словно бы старался максимально сбить себе цену, унизиться до уровня доброго смешного простачка – и очень радовался, если это удавалось. За полчаса он успел починить Мишане крепление, выправить погнутый котел, а потом, когда у костра вдруг (по непонятной причине) возник интеллектуальный спор о Пол Поте, он, забывшись, тут же вкратце пересказал основные вехи вьетнамо-камбоджийской войны, причем с легкостью выдал десятка с два имен генералов и географических названий, которые невозможно было не то что запомнить, но даже выговорить. С опозданием заметив, что увлекся – его слушали в удивленно-почтительном молчании – Ион тут же ввернул какую-то шутку, потом случайно уронил кружку, шлепнулся сам, вымазался в саже – короче, сумел вернуть своей персоне ту несерьезность, которую так старательно оберегал. У костра стоял дружный хохот, которого в серегиных походах давно уже не случалось. Вечерняя культурная программа в их группе сводилась к чинному исполнению бардовских песен в тематическом диапазоне Визбор-Щербаков (последний тоже почему-то был традиционным автором у походной публики), прослушивать которые надлежало с задумчивым видом. Ион по случайности порвал и эту традицию: когда в концерте Сереги и Игорька возник перерыв, и слушатели, узнав, что он тоже «немножко бренчит», сунули ему гитару, он, не задумываясь, спел упоительно-хипповскую «Хи кам зе сан» Харрисона. Девушки радостно завопили, Петя одобрительно захлопал, прося «еще чего-нибудь битловского», Мишаня уважительно сказал «ничё так». Но Серега, которому английские слова в русском походе показались стилевым диссонансом, спросил, а не знает ли Ион чего-нибудь русского. Ион вздохнул и сказал, что не знает. Да и вообще, «Хи кам зе сан» – это единственное, что он за свою жизнь сумел выучить, хе-хе. Раздались смешки, и с восходящей звездой походной песни на этом было покончено. Он не хотел быть звездой; он хотел быть добрым ласковым другом для всех и каждого. Впрочем, вряд ли он вообще чего-то хотел специально, думала Танюша. Все получалось у него само собой. Олю и Ксеню он уже в конце ужина по-братски обнимал за плечи, непрерывно осыпая потоками галантных шуток. При этом с виноватой улыбкой поглядывал через костер на Танюшу, словно говоря: «извини, матушка, третьей руки нет – а то бы и тебя обнял». Но Танюша почти (разве что на самую малую толику) не чувствовала ревности: объятия Иона были бесполыми, будто игрушечный мишка (правда, какой-то слишком худосочный) обнимает кукол-подружек. Так же быстро он нашел дорожку и к мужским сердцам: оказался отличным ремонтником (при этом готовым всю славу отдать другим), в политических спорах ухитрился угодить всем, обнаружив глубокую осведомленность по каждой из высказанных позиций, но в итоге сохранив нейтралитет; наконец, он выказал себя и достойным собутыльником! Когда дошла очередь до ежевечерних двадцати грамм (это количество чистого медицинского спирта следовало превратить в пятьдесят грамм какой-то псевдоликерной смеси), он тут же извлек откуда-то мерный стаканчик («Ого, ну ты хорошо подготовился!», сказал Мишаня, который всегда разливал на глазок) и быстро-быстро распределил ценную влагу по разнокалиберным жестяным и пластиковым кружкам, выжидательно построившимся вокруг него. Затем в кружки были добавлены столь же тщательно отмеренные порции воды и концентрированного лимонного сока. Танюшиной кружки в строю не было. Она негативно относилась к алкоголю, особенно крепкому, и в компании имела репутацию еще и непримиримого борца за трезвость. В соответствии с этой репутацией (однако не слишком настойчиво, чтобы не вызвать раздражения), она заметила, что ежедневно пить, да еще в спортивном походе – это неправильно. Ион сделал смешливо-виноватую гримасу («ну, что ж теперь делать, коли налито?») и горячо пообещал, что отныне будет пить не каждый день, а… через день. Вокруг опять громко захохотали. Но удивительное дело: на следующий вечер, услужливо разлив «напиток» по кружкам, сам он пить отказался, сославшись на изжогу. На третий день – выпил, как ни в чем не бывало. На четвертый опять отказался, на сей раз пожаловавшись на боль в печени («Ребята, похоже, я допился, хе-хе» – взрыв смеха). На пятый – снова выпил, и так далее. Шутку про пить через день запомнила только Танюша и, к ее удивлению, Ион дотошно исполнял обещание, хотя делал вид – в том числе и перед ней – что им движут совсем иные причины. Он угождал каждому, он избегал внимания и восхищения, и он не умел обманывать. Один-единственный раз он нарушил слово, выпив водки в «трезвый» день. Но это случилось в предпоследний день похода и при таких обстоятельствах, что Танюша сама была бы рада поднести ему кружку, если бы это не сделали за нее. Ну и еще один раз – когда вместо обещанных трех дней остался с ними на весь поход.

Стали укладываться. Девушки расположились в шатре первыми, свив у изголовьев уютные гнездышки из мягких вещей. В теплых спальниках, натянутых поверх слоев одежды, они походили на толстеньких куколок насекомых. Следом полезли мужчины. Они закидывали на оставшиеся места свои по-спартански худые вещмешки и, плюхнувшись следом, небрежно упаковывались в спальники – гораздо более тонкие, чем у девушек. Ион появился самым последним, когда половина спальников уже дремала, и первый ночной дежурный по подкладыванию дров уже расположился у печки. У Иона не переводились дела на улице, чему он был, похоже, только рад: пока все укладывались, он поднаколол запас дров для завтрака, натопил на костре воды из снега («Ксюш, будь дружком – поставь на печку, завтра быстрей все приготовим, ага, хе-хе»), зачем-то долго возился у своего рюкзака, хотя прежде не был замечен в заботе о личных вещах. Потом просто бродил туда-сюда, поскрипывая снегом, мурлыкал песенки, которых якобы не знал, курил сигареты, судя по громкому кашлю, и снова вспоминал «проклятые рудники, хе-хе». Танюша лежала и диву давалась, как можно быть таким расточительным к своему комфорту. Ведь все это время у него были сырые стылые ноги! Наверное, даже более сырые и стылые, чем у всех, потому что он совершенно себя не берег, залезая по пояс в снег, чтобы спилить сушину, и носясь туда-сюда по лагерю, чтобы прийти всем на помощь. Свою пуховку он с Танюши так и не снял («пусть пока у тебя будет, хе-хе, вечером отдашь»), и пребывал на двадцатиградусном морозе в одной флисовой кофточке и ветровке. Танюша с самого утра считала часы, когда можно будет сменить дневные носки на ночные, сухие и теплые, а все сырое, включая ботинки, развесить в шатре на сучках центрального шеста. Кстати, шест этот по ее просьбе был сделан из сухой елочки. Когда она взмолилась, чтобы для этой цели не рубили живое деревце (как поступали обычно), Ион поспешно взял топор из рук не успевшего опомниться Игорька (тот, конечно, и не подумал бы следовать столь абсурдному пожеланию) и поспешил в лес, приговаривая «сейчас-сейчас, не боись, найдем суше некуда», и спустя всего несколько минут притащил готовый обчищенный «фикус». Игорек ворчал, что сухое дерево менее гибкое и прочное, и потому для опоры шатра не подходит; но Ион, видно, сумел отыскать какую-то уникальную сушинку, которая подходила для всего. Помимо строительных и природоохранных достоинств, у нее оказалось изобильное число сучков, что позволило развесить на ней свои ботинки-носки-варежки всем желающим. Как известно, теплый воздух поднимается вверх; по этой причине крепить что-либо на просушку к низким стенкам шатра практически бесполезно. В конце концов даже Игорек перевесил свои вещи на сухой «фикус». С этого момента спор о выборе шеста был закрыт, ответственным за его добычу раз и навсегда был негласно определен Ион и, к великой радости Танюши, ни единое живое деревце в лесу от их группы больше не пострадало.