Ирина Агапеева – Исповедь о женской тюрьме (страница 44)

исправился, потом направить твои документы в суд. Без этого никто не освобождается. И конечно начальнику колонии нет до тебя и твоих документов никакого дела, поэтому можно обивать пороги сколько душе угодно. Если твои родственники посодействуют, тогда другое дело — время найдется. Но Кате не на кого было рассчитывать кроме себя, вот поэтому она сама преследовала начальника, рискуя каждый раз оказаться в карцере.

Эта девушка обладала страшным оружием — красотой, она пользовалась им всегда без зазрения совести и добивалась своего. Может, старуху без зубов начальник колонии и слушать бы не стал. Однажды Катя подкралась к нему, когда он зачем-то пошел в сарай для садового инвентаря. Он записывал что-то в блокнот, и тут Катя неожиданно завела свою песню об УДО. Начальник подскочил, выронив блокнот, и увидел Катю, поглаживающую топор.

— Как же ты меня достала! — взревел он, — завтра займусь твоими бумагами.

И спустя пару недель Катя была дома, счастливая и свободная. Всего надо добиваться, не упускать ни единого шанса. Их много нам предоставляется в жизни, просто мы не видим и не хватаемся, думая, что это невозможно или что будет другой шанс.

В этот раз до первого суда прошло не так много времени. Наверное, около месяца.

Как же я нервничала! Возможно, просто накопилось нервное напряжение, но я не могла уснуть всю ночь перед первым заседанием. За день до меня на суд уехала Инга. Посреди ночи у нее разболелся зуб, а к утру раздуло щеку. Выглядело это просто ужасно. Все хотят произвести на судью хорошее впечатление, принарядиться, выглядеть как-то мило или несчастно, рассчитывая на жалость, репетируют речь, думают, что могут как-то повлиять на решение судьи. Я с моим опытом была уверена, что это просто невозможно. Чаще всего всё уже заранее решено, и весь суд это просто фикция. А как иначе объяснить, что за все кражи, хоть за одну, хоть за тридцать, давали срок ровно в три года? Но наивная Инга верила, что ее внешний вид произведет на кого-то впечатление. Она накрутила волосы, попросила у меня приличные вещи и вся изнервничалась. И вот наутро она проснулась с огромным флюсом и выглядела так, словно была запойной алкоголичкой. Она старалась не унывать и хоть как-то скрасить неблагоприятную картину, поэтому сделала макияж ярче обычного. Все стало намного хуже, и мы так хохотали, что слезы на глазах выступили. А что делать? Мы все время смеялись.

Инга уехала расстроенная, с раздутой щекой, а мы все не могли остановиться и продолжали хохотать. А на следующее утро перед судом я проснулась с таким же вот раздутым глазом. Не знаю, что это было, видимо нервная реакция, но у меня все тело пошло вспухшими волдырями, которые к тому же жутко чесались. Расчесывая их, я поняла, что от этого они становятся только больше, но ничего не могла с собой поделать. Я так расчесала глаз, что ничего им не видела, потому что он совсем заплыл. Вот это было наказание за Ингу. Теперь уже надо мной смеялись оставшиеся жилицы нашей камеры. Выглядеть сногсшибательно с таким глазом можно было и не пытаться, поэтому я плюнула на все, как бывалая арестантка, зная, что мой внешний вид никого не интересует. Безразличие к происходящему начинало проявляться все сильней, и это было пугающим знаком. Пошла в бокс без особой надежды. Наученная горьким опытом, старалась ничего не пить перед выходом из камеры, но все равно к двум часам дня нестерпимо хотела в туалет. Все эти длительные воздержания неблагоприятно сказывались на моем организме, и терпеть с каждым разом было все сложней. Где-то около часа дня, нас забрали и отвезли в суд. Единственным плюсом от долгого ожидания в холодном боксике оказалось то, что опухоль с глаза спала, и я могла предстать пред очи судьи не в таком плачевном виде.

Адвоката я не видела, пока находилась в маленькой камере для ожидания. Со мной в этот раз была какая-то женщина, лет пятидесяти. Она долго молча смотрела на меня, а потом сказала: — Да, морда у тебя словно намалёванная.

Поначалу я не поняла, что она имеет в виду, а потом до меня дошло: это было восхищение моей красотой. Простая женщина, не умеющая выразить свои слова по- другому, а запомнилась мне на всю жизнь.

Меня и брата ввели в зал суда заранее, чтобы была возможность запереть нас в клетке. Здесь появилась и адвокат. Она все же была женщиной, и я сказала ей, что хочу в туалет. Защитница удивилась:

— Почему вы не сходили заранее?

— Негде. А здесь не пускают.

Она изумилась. И тут же отчитала охрану. Конвоиры стали что-то мямлить, что они ничего не знают и не могут сами решать подобные вопросы. Неужели у них нет инструкций на этот счет? Что это за система такая? Наша защитница дождалась начала суда, когда расселись зрители и вошел судья, она первым делом подняла этот вопрос:

— Ваша честь, мы не можем начать заседание, пока моим подзащитным не предоставят возможность сходить в туалет.

Судья на этот раз был молодым мужчиной, который при словах адвоката покраснел и удивленно посмотрел на конвой. Тут уж они засуетились, меня вывели из клетки и на глазах суда и зрителей повели в туалет. Но на этом унижения не закончились. Охранник решил отыграться на мне. Он пропустил меня в тесную и грязную служебную кабинку. Думаю, что пользовались им только мужчины, так как сиденья на унитазе не было, вокруг была грязь и вонь, не многим лучше, чем на транзите. Он остался стоять со мной в маленьком помещении, не собираясь уходить.

— Вы что, так и будете тут стоять?

— А что ты хотела? Чтобы я тебя тут одну оставил?

Я осмотрела помещение — никаких окошек для побега не наблюдалось. Ладно, делать нечего, пришлось справлять нужду в присутствии этого мужчины, который не захотел даже отвернуться и стоял, ухмыляясь. Потом мы так же на глазах у всех вернулись в зал суда. Я думала, что после тюрьмы уже не смогу чего-то стесняться, а вот нет, шла пунцовая, не в силах поднять голову. Казалось, что теперь судья меня возненавидит и рассчитывать на смягчение приговора не стоит.

Суд начался. Как же разительно он отличался от первого судилища! Я впервые увидела работу Защитника. Теперь все выглядело иначе. Если на первом суде мы с братом были монстрами, нам не давали и слова молвить, и все внимание было приковано к потерпевшему, мнения которого спрашивали по каждой мелочи, то теперь в монстра превратился потерпевший. Наш адвокат выставила его и его группу в крайне неприглядном свете.

Что это за секретное и важное задание, которое они бросили, как только увидели кричащую молодежь? Где документы, подтверждающие это задание и то, что они вообще должны были там находиться? Она усомнилась в их профпригодности, а группа этих оперуполномоченных не могла ничего сказать в ответ. Их никто не спрашивал, и судья не давал им слова. Когда один из них попытался что-то возразить, его попытки тут же пресекли.

На душе пели птицы. Это было похоже на возмездие, на справедливость. Пусть я не верила в благоприятный исход, но ради того, чтобы увидеть это, стоило продолжать бороться и не опускать руки. Теперь все выглядело именно так, как оно и было — самообороной с моей стороны и превышением служебных полномочий со стороны «Сокола». Адвокату удалось перебить статью, и теперь телесные повреждения, что я нанесла потерпевшему, уже не были такими уж тяжелыми, и их признали легкой тяжести. Выяснилось, что Пашкуда не провел в больнице положенных три недели, а удрал оттуда при первой же возможности. Это очень помогло. Третья часть статьи, за которую предусматривался срок от пяти лет, перебили на первую — срок от трех. К тому же остро вставал вопрос: получил ли он эти телесные повреждения в связи с выполнением служебных обязанностей или нет? По всему выходило, что покидать пост он не имел права, поэтому и получил повреждения не в связи со службой. Формы на них не было, доказать то, что они представились, никто не мог. Любому здравомыслящему человеку было ясно, что знай мы об их причастности к правоохранительным органам, никто не стал бы с ними конфликтовать.

Состязательности в этом судебном заседании не было, как и в предыдущем. Но теперь прокурору не было никакого дела, он не обвинял и вообще все заседание просидел молча, склонив голову к бумагам. Потерпевший выглядел жалко и понуро, так, словно ему грозит взбучка от начальства. Это не могло не радовать. Он пару раз что-то мямлил, но так неуверенно и сбивчиво, что судья тут же усаживал его на место.

Первое заседание закончилось, и судья ушел. Адвокат сказала:

— На следующем заседании будет заключительное слово, так что готовьтесь. Ирина, попросишь прощения.

— Хорошо. А можно не говорить последнего слова?

— Нет, нельзя.

После сегодняшнего триумфа я была согласна слушаться ее во всем. Поэтому поехала назад в тюрьму с твердым намерением написать самую лучшую речь в мире и потренироваться просить прощения у Пашкуды.

Заседание отложили на две недели, и оно должно было состояться в начале декабря. В камере Тоня меня «обрадовала»:

— Если не успеете до Нового года завершить дело, то потом пока праздники, пока судьи придут в себя, жди еще пару месяцев. И сейчас они заканчивают рассмотрение дел числа до пятнадцатого декабря, потом у них отчетность какая-то…