Ирина Агапеева – Исповедь о женской тюрьме (страница 46)

Адвоката я не видела, пока находилась в маленькой камере для ожидания. Со мной в этот раз была какая-то женщина, лет пятидесяти. Она долго молча смотрела на меня, а потом сказала: — Да, морда у тебя словно намалёванная.

Поначалу я не поняла, что она имеет в виду, а потом до меня дошло: это было восхищение моей красотой. Простая женщина, не умеющая выразить свои слова по- другому, а запомнилась мне на всю жизнь.

Меня и брата ввели в зал суда заранее, чтобы была возможность запереть нас в клетке. Здесь появилась и адвокат. Она все же была женщиной, и я сказала ей, что хочу в туалет. Защитница удивилась:

— Почему вы не сходили заранее?

— Негде. А здесь не пускают.

Она изумилась. И тут же отчитала охрану. Конвоиры стали что-то мямлить, что они ничего не знают и не могут сами решать подобные вопросы. Неужели у них нет инструкций на этот счет? Что это за система такая? Наша защитница дождалась начала суда, когда расселись зрители и вошел судья, она первым делом подняла этот вопрос:

— Ваша честь, мы не можем начать заседание, пока моим подзащитным не предоставят возможность сходить в туалет.

Судья на этот раз был молодым мужчиной, который при словах адвоката покраснел и удивленно посмотрел на конвой. Тут уж они засуетились, меня вывели из клетки и на глазах суда и зрителей повели в туалет. Но на этом унижения не закончились. Охранник решил отыграться на мне. Он пропустил меня в тесную и грязную служебную кабинку. Думаю, что пользовались им только мужчины, так как сиденья на унитазе не было, вокруг была грязь и вонь, не многим лучше, чем на транзите. Он остался стоять со мной в маленьком помещении, не собираясь уходить.

— Вы что, так и будете тут стоять?

— А что ты хотела? Чтобы я тебя тут одну оставил?

Я осмотрела помещение — никаких окошек для побега не наблюдалось. Ладно, делать нечего, пришлось справлять нужду в присутствии этого мужчины, который не захотел даже отвернуться и стоял, ухмыляясь. Потом мы так же на глазах у всех вернулись в зал суда. Я думала, что после тюрьмы уже не смогу чего-то стесняться, а вот нет, шла пунцовая, не в силах поднять голову. Казалось, что теперь судья меня возненавидит и рассчитывать на смягчение приговора не стоит.

Суд начался. Как же разительно он отличался от первого судилища! Я впервые увидела работу Защитника. Теперь все выглядело иначе. Если на первом суде мы с братом были монстрами, нам не давали и слова молвить, и все внимание было приковано к потерпевшему, мнения которого спрашивали по каждой мелочи, то теперь в монстра превратился потерпевший. Наш адвокат выставила его и его группу в крайне неприглядном свете.

Что это за секретное и важное задание, которое они бросили, как только увидели кричащую молодежь? Где документы, подтверждающие это задание и то, что они вообще должны были там находиться? Она усомнилась в их профпригодности, а группа этих оперуполномоченных не могла ничего сказать в ответ. Их никто не спрашивал, и судья не давал им слова. Когда один из них попытался что-то возразить, его попытки тут же пресекли.

На душе пели птицы. Это было похоже на возмездие, на справедливость. Пусть я не верила в благоприятный исход, но ради того, чтобы увидеть это, стоило продолжать бороться и не опускать руки. Теперь все выглядело именно так, как оно и было — самообороной с моей стороны и превышением служебных полномочий со стороны «Сокола». Адвокату удалось перебить статью, и теперь телесные повреждения, что я нанесла потерпевшему, уже не были такими уж тяжелыми, и их признали легкой тяжести. Выяснилось, что Пашкуда не провел в больнице положенных три недели, а удрал оттуда при первой же возможности. Это очень помогло. Третья часть статьи, за которую предусматривался срок от пяти лет, перебили на первую — срок от трех. К тому же остро вставал вопрос: получил ли он эти телесные повреждения в связи с выполнением служебных обязанностей или нет? По всему выходило, что покидать пост он не имел права, поэтому и получил повреждения не в связи со службой. Формы на них не было, доказать то, что они представились, никто не мог. Любому здравомыслящему человеку было ясно, что знай мы об их причастности к правоохранительным органам, никто не стал бы с ними конфликтовать.

Состязательности в этом судебном заседании не было, как и в предыдущем. Но теперь прокурору не было никакого дела, он не обвинял и вообще все заседание просидел молча, склонив голову к бумагам. Потерпевший выглядел жалко и понуро, так, словно ему грозит взбучка от начальства. Это не могло не радовать. Он пару раз что-то мямлил, но так неуверенно и сбивчиво, что судья тут же усаживал его на место.

Первое заседание закончилось, и судья ушел. Адвокат сказала:

— На следующем заседании будет заключительное слово, так что готовьтесь. Ирина, попросишь прощения.

— Хорошо. А можно не говорить последнего слова?

— Нет, нельзя.

После сегодняшнего триумфа я была согласна слушаться ее во всем. Поэтому поехала назад в тюрьму с твердым намерением написать самую лучшую речь в мире и потренироваться просить прощения у Пашкуды.

Заседание отложили на две недели, и оно должно было состояться в начале декабря. В камере Тоня меня «обрадовала»:

— Если не успеете до Нового года завершить дело, то потом пока праздники, пока судьи придут в себя, жди еще пару месяцев. И сейчас они заканчивают рассмотрение дел числа до пятнадцатого декабря, потом у них отчетность какая-то…

— Вот ведь повезло, — вздохнула я.

— Ничего, мы такой Новый год закатим!

— Какой?

— О, да ты знаешь, как в Новый год вся тюрьма на ушах стоит! Сделаем запасы, наготовим вкусного. Обычно передачи хорошие к Новому году загоняют. И начальство или правительство зэков радует конфетами и хлебом…. — Тоня мечтательно закатила глаза.

А я чуть не расплакалась: встречать Новый год здесь, с тюремным пиром было как-то тошно и грустно. В камере у Жени хоть весело было и шумно, а здесь нас осталось всего четверо. Вот ведь несправедливость: у Жени в камере спят по двое на одной наре, а здесь — две пустых. Инга с суда так и не вернулась. Как-то она шла мимо нашей камеры из осужденки, заглянула и сказала, что ей три года дали. Бедная Инга и ее дочка.

Хотя, если дело пойдет как в предыдущий раз, то может я и не буду здесь встречать Новый год, а отправлюсь прямиком в колонию. Да, перед праздниками у большинства людей настроение приподнятое, все ожидают чего-то приятного.

А нам чему здесь радоваться? Как праздновать? Ужас какой-то. До Нового года оставалось меньше месяца, и мне надо было учить речь. Это оставалось единственным, что я могла сделать для смягчения приговора.

Глава 12

Настал долгожданный день суда. Это был решающий день — день вынесения окончательного приговора. Этому дню предстояло решить мою дальнейшую судьбу, определить, что ждет нас впереди: долгожданная свобода или медленное угасание в тюрьме. Я вслушивалась в свой внутренний голос, пыталась пробудить интуицию, которая не подводила меня никогда в нужную минуту, но ощущала только страх. Внутри все дрожало, сердце прыгало, и унять его я не могла. Может этот страх и был предвестником беды? Я не была столь самонадеянна, как брат, не верила уже ни в какие хорошие знаки. Может, единственным хорошим событием в этой истории было то, что мы остались живы и нечего теперь роптать: должны радоваться и этому. В конце концов, брата ведь и правда могли отпустить, он никому не причинил вреда и возможно хотя бы ему посчастливится. Я хотела быть реалисткой. Не надеяться понапрасну, чтобы не горевать потом сильно. Кто-то где-то, наверно, уже решил нашу судьбу, а мы просто должны дождаться своего часа.

В этот раз заседание было назначено на двенадцать часов дня, и сидеть в боксике предстояло не так долго.

На все предыдущие заседания я ездила, собрав все свои вещи. Это было очень неудобно и создавало лишний дискомфорт. Огромная сумка со всеми пожитками — одеялами, постельным бельем, одеждой и обувью. Продукты я, конечно, не забирала, но остальное приходилось возить. А в прошлый раз я оставила вещи в камере, поленившись везти их с собой. Меня продержали в боксике лишних пару часов и, вернувшись, я обнаружила, что их уже забрали себе оставшиеся девчонки. Пришлось устраивать скандал и с боем забирать вещи назад. Чувство было очень неприятное, словно тебя похоронили.

— А чё такого, мы думали, ты домой пошла, — сказали они.

Конечно, если бы я пошла домой, то мне было бы наплевать на вещи, все самое ценное я возила с собой, но вернуться и увидеть, как на твоей постели спит посторонний, было крайне неприятно. Осадок в душе остался, поэтому я назло всем перед судом собрала сумку, не поленившись запихнуть в нее одеяло и постель, и вот с этой огромной сумкой поплелась в боксик. Сумка оказалась очень тяжелой, и я уже проклинала себя за жадность. К тому же всегда был риск того, что мне устроят шмон и отберут памятные вещи — марочки, письма, открытки. Я всегда была очень осторожна и тщательно прятала все эти сокровища.

Чаще всего, когда я ходила к адвокату или следователю, то засовывала письма и другие запрещенные предметы в ботинок. Таким образом, я проносила все что хотела, даже таблетки. Но однажды я, как обычно, возвращалась с ботинком, полным писем от родных, и пред камерой конвойный сказал: