Ирин КаХр – Тётка с багажом, или билет в молодость! (страница 2)

— Где кошка? — спросила Тоня то, что первым пришло в голову. Голос снова прозвучал чужим, но вопрос был важен. Муська вылетела в кусты, это она помнила.

Мужчина медленно поднял на неё взгляд. Глаза злые, уставшие, с красными прожилками. Пластина легла на подлокотник, пальцы замерли.

— Прошу прощения?

— Моя кошка. Муся. Где она?

Он отложил пластину, встал. Тоня только сейчас заметила, как тесно в купе: два дивана напротив, узкий проход, чемоданы под сиденьями. Мужчина прошёлся по свободному пространству — три шага туда, три обратно. Пол под его ногами не скрипел, но каждый шаг отдавался в висках. И остановился, глядя сверху.

— Сударыня. — Голос стал тише, но от этого не менее опасным. — Я тащил ваше бесчувственное тело от самого перрона. Я имел честь наблюдать, как вас рвало в кустах перед посадкой. Я объяснял проводнику, что вы просто переволновались перед встречей с женихами, а не приложились к бутылке. И теперь вы изволите спрашивать меня о какой-то кошке?

Тоня моргнула. Офонареть!

— Меня рвало?

— И не единожды. — Холёный говорил это сквозь зубы, каждое слово отточено, будто он отчитывался перед императором. — Если это способ привлечь моё внимание, осмелюсь заметить — вы его недооценили.

Договорив, резко отвернулся и снова заходил по комнате. Фалды фрака разлетались, ботинки глухо стучали по половицам. Тоня проследила взглядом: три шага туда, три обратно. Три туда, три обратно. Как маятник.

Выдохнула и рывком села, игнорируя хруст корсета. Дышать легче не стало. Наоборот, после резкого движения металлические вставки впились в рёбра с новой силой. Опустила глаза в поисках причины и чуть не поперхнулась, глядя в обширное декольте, в котором имелись такие две стратегические выпуклости, что Маринка увидев - от зависти удавилась бы. Размер четвёртый не меньше. Подруга уже лет семь собирала себе на пластику груди. А Тоня вон сидит и смотрит, как всё это великолепие ещё чуть-чуть — и вывалится наружу, прорвав тонкую преграду кружев и края платья.

В пору хвататься за сердце. Но подняла руку и уставилась на неё с не меньшим потрясением.

Молодая. С маникюром. Пальцы длинные, тонкие, кожа бледная, почти прозрачная, без единой морщинки, без вен, которые она привыкла видеть. На безымянном — кольцо с зелёным камушком, на указательном — ещё одно, с голубым. И вторая рука, кстати, такая же. Едрён батон!

— Это не мои руки, — просипела она. Голосу по-прежнему не хватало воздуха, слова выходили с хрипом.

Но её всё-таки услышали. Мужчина остановился. Посмотрел на неё. Свет из окна падал на его лицо, и Тоня увидела, как дёрнулась щека — скула напряглась, желвак обозначился резче.

— Простите?

— Руки. — Тоня протянула их вперёд, словно предъявляя вещественное доказательство. — Они не мои! У меня другие были. Старые. С венами, с пигментными пятнами. И ногти я не красила, потому что в архиве с документами работать.

Холёный на пару мгновений замер, и вежливость на его лице дала такую трещину, что Тоня явственно увидела: он решает, шутит она или окончательно спятила. Потом снова подошёл ближе. Наклонился. От него пахло дорогим одеколоном — резким, с хвойными нотками, — и злостью. Которая в свою очередь пахла горячим металлом и потом, хотя мужчина и не вспотел.

— Кира, — сказал он тихо, но всё так же вежливо, и в этом шёпоте было что-то угрожающее. — Если вы решили продолжить спектакль, позвольте вас заверить: я не расположен в него играть.

— Какая Кира? — Тоня дёрнулась, пытаясь подняться, но не рассчитала. Нога в туфле на высоком каблуке подвернулась, и она рухнула обратно, только боком. Сзади что-то выпирало, мешало сесть нормально, но что именно — она не понимала. От дурацкой ситуации, от боли в рёбрах, от чужого тела, которое никак не хотело слушаться, нервы сдали окончательно. — Я Тоня! Антонина! Мне пятьдесят два! Я историк! У меня кошка Муся и сестра-стерва!

Холёный тут же выпрямился, будто его пружиной подбросило. Сложил руки на груди. Подальше от женской истерики. На лице — маска ледяного спокойствия, но под ней, Тоня видела, кипело.

— Весьма убедительно. — Голос сухой, как осенний лист. — Новый образ для Сферума? «Я не я»? Ваши подписчики, несомненно, оценят.

— Да какой Сферум, ёб твою мать! — Тоня вцепилась в край дивана, снова пытаясь подняться, или хотя бы выпрямиться, чтобы не валиться титьками вперёд перед чужим мужиком. Корсет трещал, каблук скользил по коврику. — Я только что под поезд попала! Рельсы, переезд, кошка! А теперь я здесь, в этом и с сиськами, не моими!

Она окончательно задохнулась. Воздух не шёл, лёгкие отказывались работать, и она уже молча продолжила попытки подняться. Лишь бы не сдохнуть в этом чёртовом корсете! Лишь бы не упасть лицом вниз перед этим князем, чтоб его.

Пока она боролась с не своим телом, мужчина достал из кармана платок. Белый, накрахмаленный, сложенный треугольником. Брезгливо, словно на него попала слюна изо рта Тони, тщательно вытер руки. Каждый палец отдельно, не торопясь. Потом максимально аккуратно и медленно сложил платок обратно, уголок к уголку. Убрал в карман. И когда заговорил, женщине показалось, что в купе температура разом понизилась на пару, а то и десяток градусов.

— Сударыня. Мне решительно всё равно, что вы там приняли. Но... Через час мы прибываем в Звениград. Там вас ожидают два других жениха, Наблюдательный совет и ваш дядюшка, который только и мечтает, чтобы вы провалились. Если вы явитесь туда в таком виде и с такими речами — вы проиграете всё. А вместе с вами проиграю и я. Поэтому будьте любезны, возьмите себя в руки и следуйте моим указаниям, если уж не в состоянии думать адекватно самостоятельно.

Оскорблённая Тоня бросила на него злой взгляд — и подавилась ответом. Красивый. Чёрт возьми, краси-и-ивый. Тёмные волосы зачёсаны назад, скулы острые, глаза серые, как сталь. Вежливый до оскомины, упорный, явно не шутит. И этот взгляд — сверху вниз, с лёгким презрением и усталостью. Так смотрят на нашкодивших детей, которых надо наказать, но лень.

— А ты кто? — выдохнула она, сдаваясь. Дышать всё ещё было трудно, но хотя бы паника отступила.

Ледяной аристократ чуть склонил голову. Жест получился почтительный, но глаза остались холодными.

— Князь Святослав Северский. Ваш жених. Один из трёх. И, как понимаю, единственный, кто сейчас может спасти вашу шкуру.

Тоня помолчала, потратив ещё несколько минут на то, чтобы подняться. Получилось. Держась рукой за край дивана, на котором она, оказывается, лежала, она максимально спокойно встретила взгляд как его там, князя?

— Мне надо в туалет.

— Что? — Кажется, это был не тот ответ, который ожидал холёный князь Северский.

Тоня закрыла на секунду глаза, переводя дух, и повторила, разделяя слова, будто разговаривала с иностранцем:

— В туалет, говорю. Отлить. Можно?

Князь поджал губы. В глазах мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли облегчение, что разговор перешёл в бытовое русло. И указал за её спину:

— Дверь в конце купе. Прошу.

Купе?! Тоня ещё раз огляделась. Они с князем действительно находились в купе. Только сейчас она узнала интерьер. Видела такие на фото в архивах: деревянные панели, бронзовые канделябры, бархатные обивки, тяжёлые шторы на окнах. Элитно, красиво и несовременно. Блин, да что такое?!

Сосчитав до десяти, Тоня выдохнула и двинулась в указанном направлении. Юбка сзади выпирала чёрт-те-чем, каблуки, которых она не носила десятилетие не меньше, грозили переломом ног, при каждом вдохе грудь подпирала подбородок и мешала дышать. Ковровая дорожка под ногами глушила шаги, но где-то там, за стенами купе, слышался мерный стук колёс — ровный, убаюкивающий. И голоса. Соседи? Проводники? Тоня не стала вслушиваться. Она дошла до двери в конце коридора, вцепилась в бронзовую ручку и заперлась изнутри.

Крохотная комнатка. Столик, канделябры у зеркала на стене, с противоположной стороны — унитаз. Бронзовый. Ну, по крайней мере, выглядел как бронзовый, а по факту

— Главное, чтобы меня выдержал, — буркнула Тоня и, задрав повыше юбку, грохнулась на крышку. Сквозь тонкие ткани металл холодил зад, но женщина этого даже не заметила. Застонав, попыталась закрыть лицо руками. И чуть не выколола себе глаза длинными ногтями. Привыкнуть к груди не своего размера сложно, особенно когда она как тесто из одежды выпирает. Пришлось выпрямиться, позволяя корсету выполнять свою функцию, — дышать сразу стало легче.

— Так, — зашептала Тоня себе. — Спокойно. Тоня, твою мать, спокойно! Дыши, пролетаем Сочи!

Подняла голову и посмотрела в зеркало. А оттуда на неё смотрела молодая красивая морда с накрашенными губами и глазами, полными ужаса, и капелькой понимания.

— Маринка! Марина, дура, где там есть ну, спасибо тебе за твои книжки. — Тоня подняла руку и чуть потёрла чужие бледные щёки. — Я влипла. Реально влипла!

Посмотрела вниз на грудь и, наконец, решилась потрогать её. Результат удивил. Упругая, тяжёлая, но никаких намёков на силикон. Натуральная, ёлки-палки.

— Ну и гены, что ли, такие хорошие? — пробормотала она, машинально одёргивая декольте. — Или это всё магия?

Магия. Слово прозвучало дико, но другого объяснения не находилось. Всё вокруг — платье, корсет, турнюр, бронзовый унитаз, даже этот князь с его ледяной вежливостью — выпадало из её мира, как деталь из чужого пазла.