Ирена Сытник – Интернет-издание авторов рунета «Портал» (страница 6)

— Вы не думайте, я не собираюсь вас упрашивать. Я благодарен за всё, что вы сделали для меня.

Старик говорил быстро, сбивчиво, а по щекам его текли слёзы.

Тогда, тридцать лет назад, я умирал, и никто на всём белом свете не мог мне помочь. Кроме вас. Это бесценный дар — просыпаться и засыпать рядом с любимой женщиной, вдыхая аромат её волос. Проводить её в последний путь, храня память о ней. Воспитывать детей, гордиться их успехами и нянчить внуков. Спасибо вам.

Я положил руку мужчине на плечо, пытаясь успокоить его, но это не понадобилось. Он быстро взял себя в руки, вытер слёзы и твёрдо произнёс:

— Да, я не стал миллиардером и не приобрёл популярность. Но я не жалею. Нет, не жалею.

Схватив конверт со стола, он изорвал его на мелкие кусочки, которые затем бросил в пепельницу и поджёг.

— Я готов. Нам нужно куда-то идти?

— Нет. Сядьте на стул. Успокойтесь. Я обещаю, больно не будет.

Старик сделал всё, как я сказал. Опустившись на своё место, он закрыл глаза и принялся ждать.

Стянув перчатку с кисти, я протянул к нему руку, намереваясь коснуться указательным пальцем лба, однако в десяти сантиметрах от головы замер и, поддавшись нахлынувшим чувствам, произнёс:

— Вы сделали всё абсолютно правильно. Использовали данное вам время так, как надо. Сегодня вы единственный из посещённых мной, кому не о чем жалеть.

Мужчина, не открывая глаз, улыбнулся одними губами, и я коснулся пальцем его лба. Яркая вспышка. Тело обмякло, и голова опустилась на поверхность стола.

Захлопнув дверь квартиры, я прошёл к лифту, и в его ожидании размышлял о старике, который три десятилетия назад, находясь на больничной койке и, чувствуя, как жизнь покидает его тело, обменял свою душу на здоровье и благополучие. Это была сделка, но честная ли?

Двери кабины открылись, и мимо меня прошли пятилетние близнецы с фотографии и симпатичная брюнетка, которую я видел во врачебном халате на групповом снимке.

— Мама, а мы пойдём с дедой в парк?

— Ну, если деда не устал, то конечно. Только не прыгайте на него, как в прошлый раз. Деда уже старый, и у него больная спина.

С криками и смехом близнецы понеслись по коридору к квартире номер 2079, а я, испытывая отвращение к музыке, игравшей внутри лифта, поехал вниз.

У меня несложная работа. Но я ненавижу её.

Максим Рябов

РОБОТ

Сижу как-то у себя на даче, никого не трогаю. Пиво пью. С воблой. Сосед пришёл. «Там, — говорит, — хрень какая-то». А мне-то что? А он говорит, что мальчик там. На заборе слово неприличное пишет и тут же стирает. Пишет и стирает. «Вот делов, — говорю, — надери ему уши и дай пендаля. Чтобы заборы не портил».

«Пробовал, — отвечает, — не получается». «В смысле?» «Уши у него холодные. И глаза неживые. И сам он очень твёрдый. Наверно он того, не человек вовсе. Инопланетянин, наверно».

«Э, — говорю, — если слово из трёх букв на заборе пишет, то точно наш, земной». Но всё же заинтересовался. «Ладно, — говорю, — педофил-недоучка, пошли, посмотрим на твоего пацана. Я только пиво допью». Дохлебал банку, и мы пошли.

На соседней линии, в натуре, забор такой у одного куркуля, метра два высотой, с колючей проволокой поверху, досочка к досочке, и всё это безобразие окрашено розовой краской. Гламур, блин! Высморкался я на этот забор, смотрю, не соврал сосед. Стоит эдакое дитя природы, с виду лет десяти-одиннадцати или около того. Не помню. Мой-то спиногрыз уже давно из такого возраста вышел, скоро сам отцом станет. А этот в шортиках, в маечке. Хорошенький такой. Точно мечта педофила! И пишет. Пишет и стирает. Да быстро так. Не успею я «…уй» прочитать, он уже стёр. И пишет, стервец, ровненько, как по линеечке. Давно пишет, уже краску с забора стёр, да и доскам досталось. А в лапке у него уголёк. Длинный такой, типа карандаша толстого. Я почти такой же как-то в городе у одного художника стащил. Хорошая штука, если разметить что-то надо. Доски там для гроба или для конуры собачьей. По плотницкому делу, в общем.

«Эй, — говорю я этому тимуровцу, — ты чего творишь, гад? Куркуль приедет, тебя вообще уроет за свой забор!» Не реагирует пацан. Зато сосед свои пять копеек вставил. Типа, я же вам говорил, это, типа, робот инопланетный и вообще спасайте мальчика, ему ведь ещё домой лететь надо!

Ага, я ему, типа, ремонт с профилактикой делать буду. За свой счёт. Щас! Раскатали губу, блин.

Напротив куркуля — участок старушки-божьего одуванчика. Тыном из кольев огорожен. Чисто как у дома Бабы-Яги. Выдернул я из этого так называемого забора дрын. Ничего, старушка не обеднеет.

«Эй, — говорю пацану, — братэло, сейчас огребёшь по кумполу, если не перестанешь хулиганить». Не реагирует, пишет и пишет. Я бы так писал, уже десять книжек бы моих издали. И все из одного этого слова нехорошего.

Замахнулся я дрыном, а сосед под руку канючит: «Это же ребёнок, как можно, вы же, Александр Степанович, его убьёте».

Испортил удар, паразит.

Кол вдоль головы пацана по касательной прошёл. Я его едва из рук не выронил. «Чего ты, — говорю, — Палыч, под руку вякаешь? Сам же говорил, что он твёрдый. Не кулаки же отбивать. Дай-ка я ему ещё раза врежу!»

И врезал.

Кол сломал, ввёл бабку в ущерб. А этот мелкий всё пишет и пишет. Я немного призадумался.

Тут, значит, пыль столбом — едет куркуль на своём танке. Это я так его джип называю, кто не понял. Затормозил возле нас, из дверей выставился, идёт к нам, брылями трясёт, типа, что за люди возле его частной собственности ошиваются и имущество портят?

«Ты, — говорю, — не гундось, буржуй недорезанный, а лучше поясни, что у тебя тут за чудо японское стоит и людей в заблуждение вводит?»

Он посмотрел, репу почесал. «Не, — говорит, — это не мой пацан. Мой размером покрупнее, одет приличнее и так мелочиться не будет, если уж напишет „…уй“, так чёрной краской и во весь забор».

Сосед-то у меня интеллигент, язык подвешен. Он мигом куркулю ситуацию подробно обрисовал. Но, тот хоть и куркуль, а русский человек, и звать его наверно, Фома. Я не спрашивал. В общем, этот Фома сначала соседа выслушал, потом подивился, потом попробовал с мальчиком поговорить. Ага, он с тем же эффектом мог бы со своим забором поговорить. Потом раз ему сразу в челюсть хук с правой. Пацан даже не шелохнулся.

Хорошо, что у куркуля в его танке аптечка была. Палыч ручонку ему быстро перебинтовал.

Я покурил, пока они возились, на пацана повнимательнее посмотрел. В натуре, глазёнки у него неживые. Будто лампочки в них светятся. И никакого проблеска мысли. Чисто механизм какой-то. А так ничего, с двух шагов от настоящего не отличишь. И сандальки на ногах.

Куркуль говорит: «Щас он у меня сандальки-то откинет!» Опять в машину залез и вытащил ствол. Мы с соседом аж попятились.

«Оружие, — говорит, — самообороны». Ага, я у нашего участкового такой видел. Системы Макарова.

В общем, шмальнул куркуль пацану в голову пару раз. С близкого расстояния. Я ему, куркулю в смысле, кричу: «Ты чего, ирод, делаешь! Чуть нас с Палычем рикошетами не угробил». А в этом мелком ни одной дырки! Точно бронированный. С виду и не скажешь. Пацан как пацан, если не приглядываться. Пишет и стирает. Пишет и стирает. И всё одно это слово.

Тут на шум бабуля-божий одуванчик и внучок ейный из соседнего курятника выползли. Бабуля запричитала: «Что же это делается, в детей стреляють!»

«Иди, — говорю, — посмотри, что этот дитёнок пишет». Подошла. Посмотрела. Подумала. «Это, — говорит, — бесы в ём сидят». И ушла за святой водой.

А я ейного внучека, охламона-переростка за ухо цап! «Наверно, — говорю, — это ты, паршивец, научил мелкого заборы портить?» После второго поворота он и раскололся. «Я, — говорит, — научил. Хотел бабкиному соседу напакостить. Научил слово писать. А потом объяснил, что оно нехорошее и даже рассказал, что это слово означает. Мальчик сразу раскаялся, достал тряпочку из кармана и стал слово стирать. Но тут что-то в нём переклинило, он опять слово написал. Потом стёр. Так и стоит, пишет и стирает, пишет и стирает. Мне надоело на него смотреть, и я к себе на участок ушёл».

Я охламону бабкиному ещё ухо довернул и говорю: «Где ж ты его взял, приятеля этого своего?» «Нигде, — говорит. И не приятель он мне. Я с утра к бабке приехал, а он тут уже стоял. Ничего не делал, на забор смотрел. Мне интересно стало, подошел, научил. Пусти ухо, дяденька, больно!»

Да, этого хулигана надо слушать. Он хорошему не научит.

Отпустил я его ухо. Потому что бабка прибежала. Стала на пишущего пацана святую воду из пузырька лить. В принципе, мысль дельная. Был такой старый фильм с этим, как его, комиком французским, забыл, как его звали. Говорят, он помер уже. Так вот там инопланетяне от морской воды ржавели и рассыпались в прах, а ведь тоже были как люди с виду.

Но наш, видать, не из тех. Бабка на него весь пузырёк извела, а он всё пишет и стирает, пишет и стирает. «Сильны бесы!» — сказала бабка и убежала со своим внучеком и его красным ухом. Наверно, молиться пошла.

Стоим. Куркуль свою отбитую руку баюкает, я курю, а Палыч всё причитает: «Спасайте мальчика, спасайте мальчика!» Дался ему этот мальчик. Как куркулю его забор. Тоже, даром что рука в бинтах, причитает, что забор испорчен.

Вот, думаю, собрались, интеллигент, буржуй и святоша с оболтусом. Ничего сделать не могут! Опять мне, рабочему человеку, всё расхлёбывать.