Ирен Софи – Пустышка для драконов (страница 8)

Антар

Я пришел утром. Катрина уже не спала. Я остановился в дверях и несколько секунд просто наблюдал, как розовеющее небо окрашивает её профиль в золотисто-медовые тона, делая кожу почти прозрачной, а волосы — жидкой медью, стекающей по плечам. Она не обернулась, когда я закрыл за собой дверь, и не вздрогнула, когда засов щёлкнул, отрезая нас от остального мира. В её неподвижности было что-то пугающее — не спокойствие, а скорее принятие неизбежного, та смиренная покорность, которая хуже любого сопротивления, потому что означает, что человек уже сдался.

— Ты не спишь, — сказал я, хотя это было очевидно.

— Не сплю, — ответила она. – Я ждала, что ты придешь.

Я подошёл к кровати, остановился рядом, глядя на неё сверху вниз, и почувствовал, как внутри закипает злость. На дядю, который загнал её в угол. На себя, который не смог этому помешать. На этот мир с его дурацкими законами, где Пустышка не имеет права голоса, а наследник императора не имеет права защищать ту, кого хочет, если эта защита идёт вразрез с волей покровителя.

— Зававр сказал, что подпитку нельзя пропускать, — сказал я.

— Знаю, — ответила она просто.

Я ощутил, как напряжение растекается по телу — от груди к животу и ниже, туда, где уже поднималось желание. Моя магия гудела под кожей, разогревая кровь, от того, как сильно я её хотел. Но я не хотел торопиться.

— Повернись на живот, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало от нетерпения.

Она помедлила лишь секунду, затем перевернулась на живот, уткнулась лицом в подушку, и её волосы рассыпались по спине рыжим водопадом, закрывая половину кровати. Я поднял рубашку, открывая поясницу — там где стояло клеймо - пульсирующее голубоватым светом. Руны двигались, перетекали одна в другую, создавая завораживающий узор, и который медленно убивал её. Ей нужен был огонь. Ей нужен был я.

Я положил ладонь на её поясницу — поверх клейма, чувствуя, как руны отзываются на моё тепло, как меняют цвет с голубого на золотистый. Провёл ладонью вверх — по позвоночнику, до самой шеи, потом обратно — вниз, к ягодицам, куда я хотел проникнуть больше всего на свете. Она выдохнула.

— Не бойся, — я говорил это скорее для себя, чтобы напомнить себе, что я здесь не для того, чтобы брать, а для того, чтобы давать.

— Я не боюсь, — ответила она в подушку.

Я убрал руку и сел удобнее, освобождая себе пространство, потому что то, что я собирался делать дальше, требовало свободы движений. А потом наклонился и поцеловал её поясницу — туда, где клеймо встречалось с чистой кожей, на этой границе, которая была и её проклятием, и её спасением. Она вздрогнула, и я почувствовал, как под моими губами напряглись мышцы. Я провёл языком по краю клейма — снизу вверх, медленно, чувствуя, как руны нагреваются от моего прикосновения.

Я целовал её спину — от поясницы вверх, к лопаткам, от лопаток вниз, к ягодицам, где начиналось самое интересное. Она лежала неподвижно, но я чувствовал, как дыхание становится глубже, как мышцы расслабляются под моими губами. Когда я касался её, она переставала быть Пустышкой и становилась просто женщиной, которая хочет, чтобы её любили.

Я спустился ниже, к ягодицам, и замер на мгновение, любуясь ими. Они были упругими, округлыми. Когда я провёл по ним ладонью, она выгнулась — совсем чуть-чуть, почти незаметно, но достаточно, чтобы я понял: ей нравится. И от этого осознания у меня перехватило дыхание. Я сжал ее ягодицы, и она застонала — тихо, сдавленно, как будто звук вырвался против её воли и теперь она ненавидела себя за эту слабость. Проник пальцем между ними — скользя сверху вниз, по ложбинке, по тому месту, куда я хотел проникнуть больше всего. Она вздрогнула и замерла, словно ожидая удара. Я провёл ещё раз — медленно, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками от прикосновения, как она напрягается в предвкушении, как задерживает дыхание.

— Расслабься, — сказал я, хотя сам был далек от спокойствия — моё тело горело, естество давило на брюки, и я едва сдерживался, чтобы не раздеться, не лечь на неё, не войти в неё прямо сейчас.

Она выдохнула, бёдра слегка раздвинулись. Я наклонился и поцеловал её ягодицы. Провёл языком сверху вниз, чувствуя, как она дрожит. Её дыхание стало прерывистым, оно отдавалось во мне пульсацией.

Я раздвинул её бёдра шире, и она не сопротивлялась. Лежала, повернув голову на бок, и я увидел, как краска удовольствия разлилась по ее щеке. Направил руку между её ног — через ягодицы, к промежности, туда, где было влажно и горячо. Нашёл пальцем вход — скользкий, тугой, сжимающийся от каждого моего прикосновения — ввёл его внутрь, наслаждаясь тем, как её тело принимает меня.

Я задвигал пальцем внутри неё. Она застонала в такт моим движениям, и эти стоны были музыкой, ради которой я продал бы душу. Тогда я добавил еще палец.

— Не сдерживайся, — сказал я, и она не ответила — только застонала громче, откровеннее.

Я двигал пальцами внутри неё — чувствуя, как она становится всё более влажной, как её тело нагревается под моими руками, как её стоны становятся громче, как она забывает всё, кроме того, что я делаю с её телом.

Другой рукой я обхватил её бедро, приподнял, открывая доступ к самому сокровенному, и поцеловал её поясницу, туда, где пульсировало клеймо, провёл языком по рунам, чувствуя, как они плавятся под моим жаром. Она закричала — негромко, но я почувствовал, как её мышцы сжались вокруг моих пальцев с такой силой, что я испугался, что она сломает их. Я ускорился. Ещё быстрее. Ещё глубже. И она кончила — с громким, отчаянным стоном, который задушила подушкой, вцепившись в неё зубами. Её бёдра задрожали мелкой дрожью, пульсация отдавалась в моих пальцах, стенки сжимались вокруг них.

Когда спазмы прекратились, и она обмякла, я убрал руку. Моё собственное тело горело от неудовлетворённого желания. Плоть болела, давила на брюки, и я знал, что если сейчас же не выйду, то сделаю что-то, о чём пожалею. Она была прекрасна в своей беззащитности.

— Это была подпитка, — я ненавидел себя за то, что свожу всё к дурацкой формальности. — Теперь ты продержишься до вечера.

Она, повернулась на бок, открыла глаза — затуманенные поволокой.

— Антар, — прошептала она.

— Что? — спросил я, хотя должен был встать и уйти.

— Спасибо, — сказала она, и это простое слово прозвучало как самое сложное признание, которое она могла сделать.

Я не ответил. Встал, поправил рубашку — моё возбуждение пульсировало. Направился к выходу, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в паху, как тело кричит о разрядке, которой я не дал ему.

— Антар, — снова позвала она.

Я обернулся.

— Ты не хочешь… — она запнулась, подбирая слова, и я видел, как ей трудно их произносить. — Ты не сделал ничего для себя.

— Сделал, — ответил я. — Я смотрел на тебя.

Я вышел и закрыл за собой дверь. Прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Плоть пульсировала, требуя выхода. Я расстегнул брюки, освобождая напряжённый ствол. Он был твёрдым, горячим, почти болезненно напряжённым. Я обхватил его рукой и начал двигать. Перед глазами стояла она — её спина, изогнутая дугой в момент оргазма. Её бёдра, раздвинутые для меня. Её пальцы, вцепившиеся в подушку. Её стоны, приглушённые тканью. Её запах, который остался на моих пальцах.

Я кончил, закусив губу, чтобы не закричать, и стоял так несколько секунд, тяжело дыша, чувствуя, как последние спазмы пробегают по телу, как естество становится мягче, освобождаясь от напряжения, которое мучило меня всё это время. Потом я привёл себя в порядок — вытер пальцы о платок, застегнул брюки.

Я знал, что вечером он придёт к ней. Зававр. Будет делать с ней то, что хотел сделать я, — и, возможно, даже больше. Но сейчас — в эту минуту, пока её кожа ещё хранила тепло моих губ, пока клеймо на её пояснице ещё светилось золотым, пока она лежала в кровати и думала обо мне — она была моей. И этого никто не мог у меня отнять.

ГЛАВА 8

Зававр

Я вошёл без стука. За этим ритуалом вообще не осталось смысла в какой-либо вежливости или предупреждении: она ждала меня, даже если не хотела себе в этом признаваться, даже если внутри неё ещё тлел жар, оставленный Антаром. Я чувствовал его. Это бесило сильнее, чем я готов был себе признаться, но за многие годы жизни я научился не показывать того, что происходит внутри. Моё лицо оставалось непроницаемым.

Последние лучи солнца умирали. Её волосы отбрасывали рыжие отсветы на бледную кожу плеч, и в полумраке она казалась призраком. Она не обернулась, когда я закрыл дверь, и не вздрогнула, когда засов щёлкнул, отрезая её от остальной Академии. Её голос нарушил тишину.

— Вы рано, — сказала она.

— Я пришел вовремя, — ответил я, и это была ложь.

На самом деле я действительно пришёл раньше, потому что не мог больше ждать Весь день я думал о ней. Я знал всё. Каждый её вздох, каждую вспышку удовольствия или боли — всё это отдавалось во мне через клеймо, с той же силой, как если бы я сам был на месте Антара. Клеймо не различало, кто к ней прикасается — оно просто передавало её ощущения, не спрашивая моего разрешения и не заботясь о том, хочу ли я их чувствовать. И сегодня, когда Антар ласкал её, когда она кончала под его пальцами, я все чувствовал.