Ира Шелест – Алые губы на фоне панелек. Волжские хроники (страница 3)

• Понедельник: открыла файл «Великий роман.docx».

• Вторник: поменяла шрифт с Times New Roman на Georgia.

• Среда: вставила эпиграф из Цветаевой.

• Четверг: удалила всё. Опять. Потому что было «не гениально». Потому что сразу, с первой строчки, должно быть шедеврально. Иначе зачем?

– А ты? – Таня коснулась моей руки. – Опять свой ноябрьский ад устраиваешь? Опять эти списки?

Я смотрела на них – вольных птиц. Для Маши «достичь» – значит дотянуть до выходных, не разрыдаться в офисе. Для Тани – не забыть купить корм Бармалею. А я… Я превратила собственную жизнь в проект с бесконечным постмортемом.

Вязкая ноябрьская тоска липла не только к окнам, но и ко мне изнутри. Мы уже час цедили холодный, всепрощающий апероль, и я слушала их речи, заранее заготовленные друг для друга. Я люблю своих подруг, но порой мне кажется, всё, что они мне говорят, они говорят про себя, и лишь заканчивают монологи моим именем. Я понимала, что не могу разделить их точку зрения, и смиренно признавала: я – абсолютная жертва достигаторской картины мира. Вот это вот все «Ставь амбициозные цели, целься в Луну, сдохни, но добейся» – это всё про меня. Каждый год я ставлю цели, каждый ноябрь я подвожу итоги, вижу, что не успеваю по пунктам, и превращаю остаток года в ад, дабы успеть, дожать и поставить заветную галочку. В то же время я где-то в глубине знаю и верю, что многое можно сделать проще и легче. Но меня почему-то все вокруг – статьи, коучи, инстаграм-успешники – пытаются убедить, что Жизнь штука сложная и непонятная. Что она бьёт и метет, не любит раздолбаев и ванильные сопли, бьёт розовые очки стёклами внутрь. И что она точно не любит тех, кто всё время рвёт вперёд, пробует, ищет и верит – в деда мороза, фею-крёстную и себя. Особенно – в себя.

Мне вдруг захотелось выпрямиться. Я повела плечами, словно сбрасывая невидимый корсет из чужих ожиданий и собственных «надо».

– Совсем недавно мне открылось вот что, – сказала я, и мои подруги замолчали, удивлённые этим новым, не плаксивым тоном. – Можно уйти от этого вечного, душащего планирования. Можно просто остаться в канве ощущения верно выбранного пути. Понимать конечную точку, а вот варианты, как туда добраться и какие сувениры по пути захватить, – оставить себе на выбор. Он… про живую, изменяющуюся жизнь. Про лёгкость и гибкость. Главное – не терять в этом лёгком потоке железную волю, иначе затеряешься в тумане прокрастинации.

Я закурила, впервые за вечер чувствуя, как напряжение уходит с дымом, а не заедается медовиком.

– Ты решила от него уйти? – на выдохе произнесла Маша, обладающая уникальной способностью в любой истории выйти на тему отношений с мужчинами.

Я не скрывала улыбку. Не искреннюю, не вымученную. Просто улыбку человека, который перестал себе врать.

– Да. От него. От плана. От себя-достигаторши.

Дома.

За окном ноябрь грыз фонари, превращая свет в жёлтую жижу. На экране ноутбука – пустота. Вечный цикл ненаписания:

Вспышка: идея бьёт под дых. «Рассказ про бабушку с Волги! Завтра начну!».

Отсрочка: кофе, почта, уборка, новый красивый блокнот.

Окаменение: мысль тускнеет, как дохлая рыба на льду.

Самоубийство: «Да и не гениально это всё… Банально».

Похороны: картошка почищена, сериал досмотрен.

И отравление наутро: ангина (ком в горле – недописанный диалог на пароме), мигрень (сцена измены в «Леруа Мерлен» сверлит висок), тоска (труп идеи бродит в крови, отравляя каждый вздох).

Рыжий комок с глазами-изюминками, теперь уже Бунтарь, а не Бармалей, запрыгнул на стол. Он прошёлся по клавиатуре, оставив на экране строку «щшгщшгщ». Потом улёгся прямо на мой блокнот с целями, прикрыв лапой пункт «Купить квартиру».

– Почему не пишешь? – дочь поставила чашку чая с мятой на стол, отодвинув кота.

– Страшно.

– Перед чем?

Я молчала. Потому что знала:

• Перед провалом (а вдруг это мусор?).

• Перед правдой (а если вытащит наружу то, что я прячу?).

• Перед пустотой (а если после неё – ничего? Если я и есть эта пустота?).

– Выплюнь, – сказала она просто, глядя на меня так, будто видела все эти циклы с самого моего детства. – Криво, косо, с грамматическими ошибками – неважно. Главное – освободи место. Для нового воздуха. И для новых камней, если уж на то пошло.

Я посмотрела на Бунтаря. Он сладко потягивался, сминая Танин график отпусков, принесённый мной для «мотивации». В его всепрощающем кошачьем бытии не было «надо». Было «хочу» – есть, спать, мять бумагу. Может, и мне начать с камня? Не с горы, а с одного камешка?

Я открыла новый документ. Назвала его не «Великий роман», не «Гениальный рассказ». Я назвала его: «Выплюнуть_камни.txt». Курсор мигал насмешливо, ожидая привычного отступления. Я вдохнула. Выдохнула. И позволила пальцам упасть на клавиатуру. Пусть это будут не идеальные слова. Пусть это будут просто слова:

«Бабушка пахла речной рыбой и дёгтем. Её руки, шершавые как наждак, могли вытащить занозу или душу… А ещё она никогда не ставила целей. Она просто жила. И, кажется, была счастливее меня».

Курсор мигнул и замер. Абзац. Всего один. Не шедевр. Но он существовал. Он был выплюнут. И на его месте внутри стало чуть-чуть просторнее.

P.S. Завтра я куплю корм. Для Бунтаря. И для своих слов. Пусть едят, когда захотят. Без графика. Без KPI. Просто потому, что хочется. И, кажется, я начну с них.

ЭГОИСТКА

(Манифест неудобной женщины)

Героиня: Марго, 37 лет. Дизайнер интерьеров.

Эпиграф:

Отказала в предложении руки и сердца девяти мужчинам.

Носит кольцо «я-моя» вместо обручального.

Разбила мамину вазу: «Теперь здесь цветёт моя свобода».

Покупает горшки для кактусов – они не просят любви.

«Не будь эгоисткой!»

Фраза, въевшаяся в кожу с детства. Как татуировка, сделанная тупой иглой. Кривая. Болезненная. Первый раз я услышала её в восемь лет, когда не дала младшей сестре свою новую куклу. Мама процедила тогда бросив на меня осуждающий взгляд: «вырастила жадину!» Я поверила и носила эту фразу, как клеймо, пока не соскоблила её вместе с куском кожи. Вместе с потребностью нравиться.

Голос в трубке звучал виновато-настойчиво, как сирена долга:

– Маргоша, приезжай на выходные! Тётя Зина хочет познакомить тебя с племянником. Очень хороший парень. Инженер. Стабильный.

За окном ветер гонял по асфальту последние жёлтые листья – дерзкие, непокорные, мои.

– Не приеду, мам.

– Почему? У тебя же свободно! – в голосе прозвучала та же нота, что и тридцать лет назад: страх перед мнением «всех».

– Потому что я записала эти выходные себе. На чай с имбирём и «Тёмные аллеи» у окна. На одиночество. Мне очень надо.

Тишина в трубке стала густой, как смола. Потом, тихо, с горечью:

– Ну что ж… Эгоистка.

Слово упало в воду нашего общего молчания и пошло ко дну, не оставив кругов. Я впервые не бросилась его вылавливать с криками «нет, я не такая!». Я позволила ему утонуть.

Раньше я думала: эгоист – это про последнюю конфету или лучший кусок пирога. Теперь знаю: эгоист – это тот, кто не отдаёт себя целиком. Без остатка. Без права на передышку. Тот, у кого хватает наглости оставлять кусочек души для себя.

– Почему ты не звонишь ему? – подруга Ира качала головой, поправляя шарфик, который я когда-то подарила ей в день рождения. – Он же ждёт! Страдает!

Мы стояли на набережной. Волга несла в себе обломки багрового заката, не спрашивая, куда ей их девать.

– Потому что это будет звонок из жалости. А не из желания, – ответила я, глядя, как вода поглощает последний блик солнца.

– Но он же… он хороший человек!

– А я? – спросила я так тихо, что слова едва долетели до неё. – Моё спокойствие, моё «не хочу» – разве они невесомы? Или счёт идёт только на чужую боль?

Был в моей жизни Роман. Не тот, из юности, а другой – взрослый, солидный. Он любил меня удобной: ухоженной, улыбчивой, готовой ужин в девять, а в десять – себя. Однажды, после особенно изматывающего рабочего дня, когда мне хотелось только тишины и тёплой ванны, он приехал без звонка с букетом и билетами в театр. Я сказала «нет». Не смогла сделать над собой усилие. Он ушёл, хлопнув дверью. А через час прислал смс: «Ты эгоистичная дура. Я хотел как лучше». Это был последний мужчина, который говорил мне «люблю». Иногда по ночам я просыпаюсь от мысли: а вдруг он и вправду был последним шансом? И тогда я встаю, подхожу к зеркалу в темноте и говорю отражению: «Лучше никак, чем так. Лучше одна, чем вполовину». Это моя вечерняя молитва.

Жить для других – всё равно что носить платье на три размера меньше. Со стороны – красиво, стройно, образец жертвенности. В реальности – каждое движение причиняет боль, не дышишь, а задыхаешься. Опасно для сердца в прямом и переносном смысле.

Меня учили: «Будь удобной. Не качай лодку. Улыбайся, даже если внутри – цунами». А я поняла: лодки созданы для бурь, иначе зачем им борта? А улыбки – для радости, а не для маскировки собственной духовной смерти.

Удобная женщина – это памятник, воздвигнутый на перекрёстке чужих ожиданий. Красивый, бездушный, покрытый патиной чужих одобрений. Я выбрала быть живой руиной. Но своей. Со своими трещинами, плющом, проросшим сквозь камни, и криками чаек по утрам.

В автобусе я иногда вижу их – удобных. Прямые спины, безупречный маникюр, улыбка, отточенная до автоматизма, как у витринной куклы. Но если присмотреться к глазам… Глубокие, пустые колодцы, в которых давно иссякла собственная вода. Это и есть цена. Оплата счёта за всеобщее одобрение.