Ира Шелест – Алые губы на фоне панелек. Волжские хроники (страница 2)
Я посмотрела на стол, среди гамбургеров и картошки, лежала целая куча порванных и скомканных, словно мои размышления, салфеток. Думаю и лицо у меня было такое же скомканное, словно старый картон. Он сказал, "не узнаю", похоже не только он уже не дикая собака Динго, я тоже вряд ли похожу на ту молодую борзую, которую когда-то он знал.
– Оптимистом? ты точно ничего не путаешь? – я распустила лицо, мои глаза улыбались, неужели у меня получалось им быть хоть когда-то. Ведь чтобы по-настоящему быть оптимистом нужно столько всего преодолеть, создать и сдюжить. Это совсем не легко.
Нужно каждый раз поворачивать не туда, куда все, снова и снова проживать, отрыв от стаи, каждый раз выходить там, где нужно, благодаря саму себя за доверие чутью и сердцу. И быть всегда в меньшинстве.
Мы проговорили еще час. Он ушел, заботливо прихватив на руки обоих детей и мое понимание, что люди могут, все-таки, меняться сами, без излома через колено и без психологического насилия, особенно, если им для чего-то это нужно.
Я снова переключилась на свои ощущения и перечисление множества разных по своей величине и масштабу усилий, чтобы позволить себе быть собой, дать себе право на кривые мечты и на странные желания, на любовь без условий и на легкое мирное сердце.
Так много усилий, чтобы начать жить без костылей, психологических пилюль и постоянных пинков извне.
Как гусеница, которая превращается в бабочку. Титанические усилия, чтобы однажды свободно летать. Это великая мечта каждого человека, которая заставляла открывать новые страны и совершать сумасшедшие миграции, чтобы найти землю, где можно жить свободно.
Но правда в том, что эта земля всегда была внутри.
Ее нужно лишь осознать, немного подлечить, подлатать и жить свободно.
Я еще раз посмотрела в след своей прошлой уходящей любови и окончательно простилась с ним. Никогда уже наши пути не пересекутся, я была в это уверена. А он позвонил через 2 дня.
Имя на экране – как старая бритва на дне ящика.
Пальцы дрогнули. Но я знала: стоит достать – и начнётся гроза.
Я выключила звук. И пошла варить себе кофе.
Я – МОЯ
Героиня: Лика, 30 лет. Экс-финансовый директор.
В сумочке: увольнение с печатью «По собственному» и чек от всех возможных врачей на круглую сумму.
После совещания рвала чулки в туалете. Теперь пьёт «американо» у Софии и шепчет: «Тошнота прошла».
– Поиск предназначения удел неудачников и лентяев.
Фраза ударила в спину, как ледяной ком. Женщина в белом кашемировом пальто и с губами, как свежая рана, прошла мимо, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ощущение пощёчины. Портфель из кожи «благородного пресмыкающегося» мелькнул у бедра – шевелящийся, будто живой. Холодные серые глаза скользнули по мне, как по дохлой рыбе в витрине рыбного отдела.
Я застыла. Волга за спиной текла себе – вязкая, серая. Внутри поднимался шторм. Толпа вопросов в голове расступилась, освобождая место одному Чувству – твёрдому и тяжелому, как якорь: Я хочу заниматься своим делом.
А до этого «своего»?
Финансы. Пять лет учёбы. Кресло финансового директора в промышленном пауке-холдинге. Кабинет просторный, с секретаршей, которая помнила, что кофе – без сахара. Дверь, которая не спасала от воплей соседа – директора по производству. Его офис был как базар: крики, мат, хлопанье трубкой. Дверь – нараспашку. Рот тоже.
Я и сама когда-то так кричала. Не матом, нет. Ледяным, отточенным как скальпель, голосом. «Сергей Иванович, эти цифры не сходятся не потому, что солнце встало не с той стороны, а потому, что ваш отдел работает через одно место. Исправьте. К завтрашнему утру». Я видела, как бледнел человек за тридцать, с двумя детьми и ипотекой. Видела, как у него дрожали пальцы, складывая бумаги. И я ощущала не жалость, а холодное, чистое удовлетворение: система работает, колесо крутится, а я – важная шестерёнка, смазанная и безупречная. Теперь мне кажется, что от того человека, от его страха, исходил тот же липкий, кислый запах, что и от моей тошноты по утрам.
На первом этаже – молельная комната. У генерального – иконостас, золото, святые лики, взирающие на кипы отчётов. Общий вайб? Фальшивый. Липкий, как дешёвый сироп. Эти люди были так же далеки от Бога, как и я. Но прятались – за иконами, длинными юбками, молитвами. А через пять минут, в курилке, святые слова тонули в густой, как самогон, обсценной брани:
– Геннадий Петрович, вы только что молились…
– Ну и что? Бог простит, это же производственная необходимость, бл%ть!
Меня не могли остановить ни престижная должность, ни приятная зарплата, ни перспективы роста. Меня там не держало ничего. Только тошнота. Постоянная, подкатывающая к горлу комом невысказанных слов, несовершённых поступков. В этом месте, среди этих людей и на этом кресле, я чувствовала себя абсолютно несчастной. Я так уверенно шла по карьерной лестнице к этой цели, а дойдя, захватив флаг и уничтожив всех фрагов, я нашла там несчастную себя и понимание, что это еще одна поставленная галочка не в моем блокноте, а в блокноте моих родителей. «Папа, посмотри, я не зря училась на факультете Финансов 5 лет, я – финансовый директор, как ты хотел. Достижение засчитано, кубок к алтарю принесен. Гештальт закрыт. Дверь хлопнула железом. Я могу идти дальше. Я могу идти за своим».
Моим «своим» оказался не проект, не бизнес-план. Оно было тихим, но настойчивым, как сердцебиение в полной тишине. Оно меня много лет подстерегало ночами, не давало спать, мучило, пряталось в ежедневники и в гугл-доки, а потом сказало: «Ну всё, голубушка, пора». И я этот зов услышала – он как калейдоскоп, складывался из обрывков фраз и сюжетных линий. Год за годом. Искал меня в сюжетах, что подбрасывал Саратов: женщина с зонтом на набережной, мальчишка, продающий книги у перехода, старик в клетчатом пиджаке, пишущий что-то в тетрадь у окна. Картинка складывалась как пазл, и вот кажется, я могу его уже разглядеть, но почувствовать же я его уже смогла.
Это как долг перед Вселенной, миссия, её невозможно придумать, её можно только почувствовать и поверить в неё. Не поверишь – так и будешь жить чужой жизнью и ходить по штормовому морю в поисках своего чудного и солнечного острова. А твоя жизнь тем временем будет нестись мимо на всех парусах и кричать тебе: "Эй, на барже! Куда идешь?! Там даже якорь бросить негде! Камни!"
В сумочке – заявление «По собственному». Бумага, которая весила как гиря и парила как перо.
Кофейня «Волжская пристань». Сегодня варит кофе София, владелица кофейни и по совместительству самый мудрый бариста из всех, что я когда-либо встречала, ставит чашку без слов. За соседним столиком девушка сжимает ручку, будто держится за спасательный круг.
– Американо? Без сахара? – спрашивает София.
– Да. Горький. Как… я сегодня.
– Это «Я – моя». Секретный рецепт.
Я глотаю. Горечь выжигает тошноту, прожигает путь от горла до самого дна души, оставляя после себя чистое, выжженное поле.
– Тошнота прошла, – шепчу, и это звучит как самое правдивое признание в моей жизни.
София кивает, её глаза, цвета волжской воды в ясный день, видят всё насквозь:
– Свобода всегда горчит. Но это её лучшая часть. Первая, настоящая часть.
Я кладу на столик деньги. В кармане – не только чеки от врачей на круглую сумму. Там лежит квитанция от психолога. Семьдесят тысяч. За что? За то, чтобы услышать одну-единственную фразу, которая стоила всех денег мира:
«Освобождение не дают. Его берут. Просто встаёшь и берёшь. А горький вкус во рту – это не кофе. Это привкус твоей собственной, наконец-то выбранной, жизни».
Я выхожу на набережную. Ветер с Волги бьёт в лицо, свежий, резкий, без капли карамели. Он не собеседник. Он просто ветер. А я – просто я. Моя.
Впервые за долгие годы я делаю глубокий вдох, и меня не тошнит.
ДОСТИГАТОРСТВО И КОТ БАРМАЛЕЙ
Героиня: Света, 28 лет. Маркетолог.
Разорвала 11 планеров. Плачет в «Макдональдсе», заедая стресс картошкой фри. Купила рыжего кота – назвала Бунтарём. Мечтает выбросить iPhone в Волгу, но пока кормит чаек смсками из чата «KPI-ад».
Ноябрь в Саратове – это когда небо становится мокрой ватной подкладкой старого пальто. Мы сидели в «Калитке» – кафе с бархатными шторами и запахом жареных каштанов. Дождь вышивал по стеклу серые кружева, а я под столом комкала салфетку и планы на следующий год. В блокноте передо мной лежал мой ноябрьский ритуал самоистязания:
Итоги года (красным: 12 из 20 целей – провалено. «Выучить итальянский», «Пробежать полумарафон», «Найти мужчину»).
План на следующий год (синим: «Выучить китайский», «Купить квартиру», «Добиться повышения до хедлайна», «Написать книгу»).
– Ой, смотрите, какой кот! – Таня-Ураган (розовые пряди, телефон в стразах) сунула мне фото пушистого комка с глазами-изюминками. – Взяли вчера из приюта. Бармалей.
Маша-Тень (вечно мокрое плечо от плача над сериалами, крошки в сумке), не отрываясь от медовика, пробормотала:
– У нас Васька третью тапку сожрал. От скуки, ветеринар сказал.
– Тань, а ты бронь на Турцию сделала? – спросила Маша.
– Какая бронь? Поеду, когда созрею. Может, в мае, может – в октябре.
Меня передёрнуло. *Как они могут? Без плана? Без дедлайнов? Без списка «10 must-have на Мальдивах»? Они живут, как трава растёт – не по KPI. А я… я дробила год на кварталы, месяцы, дни. Превращала жизнь в спринт, чтобы догнать ускользающий призрак «успешности». Хотя мой «марафон» по некоторым целям выглядел так:*