Иосиф Григулевич – Боги в тропиках. Религиозные культы Антильских островов (страница 26)
Месяц спустя посвященный устраивает праздник, на котором ему моют голову специальной настойкой из разных трав. Эта церемония называется дайсуну. В тот же или на следующий день над ним совершается другой обряд — сингбере (надрезывание головы). После общей молитвы и пения в честь божества новообращенному бритвой наносят по три или пять небольших надрезов на лбу, груди, плечах. Рапы замазываются специальной пастой, приготовляемой из семян красного перца, охры, мух и яичной скорлупы и настойки, которая употреблялась для мытья головы.
В религиозных церемониях в честь Шанго большое значение имеет пляска, совершаемая под звуки барабанов типа бата. Это та же пляска, что и у сантеро: танцующие в нарастающем темпе двигаются взад-вперед, притоптывают, приседают, хлопают в ладоши, качаются, поют, пока на них не снизойдет «сила» — божество. Тогда их движения становятся резкими, темп пляски нарастает, они начинают стонать и говорить на «неизвестном языке», кататься по полу, обнимать и трясти руки других участников церемонии.
После пляски, которая длится несколько часов, совершается обряд жертвоприношения богам. Режут петухов, коз, овечек, черепах и реже бычков. Амомба варит мясо с рисом и другими приправами, часть еды преподносится богам, а остальное съедают участники праздника.
Прогрессивный тринидадский писатель Ральф де Буассьер в своем романе «Жемчужина короны» так описывает одну из церемоний секты Шанго, в которой участвуют герои книги Кассандра Уолкотт и ее друг Попито:
«… Они гуськом поднимались по узкой тропинке, ведущей в гору. Грохот барабанов становился все слышнее. Их характерный, синкопированный, призывный ритм возбуждающе подействовал на женщин… Из темноты вдруг резко выступили темные купы деревьев и красный грунт тропинки. От колеблющегося и скачущего язычка пламени деревья, казалось, причудливо извивались и плясали в такт прерывистой барабанной дроби.
На холме, за хижиной жреца, стоял крытый соломой бамбуковый навес. Под ним, тесно сгрудившись по краям, стояли и сидели люди. Неподалеку, под манговым деревом, было установлено изображение девы Марии… Перед ним горели свечи и какая-то женщина отбивала низкие поклоны, касаясь лбом земли. Оглушительно грохотали барабаны…
Глядя вперед широко открытыми, немигающими глазами, взгляд которых, казалось, пронизывал каждого насквозь и вместе с тем был устремлен куда-то за пределы видимого, с выпяченной вперед нижней челюстью, жрец-хоунбонор прохаживался по кругу гордой и величавой походкой, словно божество, привыкшее внушать священный трепет; дыхание с шумом вырывалось из его полуоткрытого толстогубого рта. Он что-то сказал Касси…
Касси подала жрецу сосуд из полой продолговатой тыквы, наполненный водой. Жрец покропил водой землю у ее босых ног и позади нее, брызнул во все четыре угла навеса и пошел к выходу, молящиеся почтительно и торопливо расступились перед ним.
— Джим, поди сюда, мальчик. Я устал, — сказал человек, бивший в самый большой барабан, прозванный „Мамой“, и вытер взмокшую седую голову.
Джим сменил его. Старик с шишковатым бритым черепом хриплым голосом пел на африканском диалекте. Ему вторили женщины. Снова забили барабаны, и собравшиеся запели хором.
Не переставая петь, Касси подала Попито трещотку из полой тыквы и знаком велела трясти ее — существовало поверье, что шум трещотки отпугивает духов и не позволяет им вселиться в человека. Соседка Попито, закрыв глаза, самозабвенно пела. Ребенок на ее коленях крепко спал.
Ритм музыки становился все чаще, все быстрее. Казалось, весь мир наполнился сейчас грохотом барабанов, и их удары сыпались на Попито, как удары хлыста. Они болью отдавались в голове, заставляли содрогаться всем телом, и странное, захватывающее чувство оцепенения нашло на него. И, как раз когда ему показалось, что он больше не может, что он должен бежать отсюда, от этих ударов, причиняющих такую боль, барабаны и пение внезапно умолкли. Старик с бритой головой затянул новую песню. И барабаны забили снова. Чувствуя себя очень глупо, Попито вместе со всеми встряхивал трещоткой в такт ударам барабанов. Он понял, что все чего-то ждут. Его соседка с ребенком на коленях пожаловалась:
— Дух не так-то силен сегодня.
Женщины с сонным видом поплотнее закутывались в шали.
Но вот опять вышел старик барабанщик и, вытерев с губ капли рома, уверенно обхватил коленями „Маму“. Бритоголовый старик хриплым голосом издавал протяжные дрожащие звуки на чужом и вместе с тем странно знакомом Попито языке, устремив перед собой неподвижный взгляд, словно видел то, о чем пел.
— Пойте все! Пойте! — выкрикивал оп, рассерженный не столько нестройным пением, сколько тем, что у него самого такой слабый и дребезжащий голос. Он снова затянул песню, на этот раз не такую печальную и тягучую, и все, кто был под навесом, подхватили новый несложный мотив:
Старик барабанщик, низко склонившись над барабаном, с ожесточением колотил в него.
— Бам, м’бам! Бам-бам-бам! Бам! Бам-бам! М’бам!
Он почти вплотную прижался к барабану своей седой взмокшей от пота головой и слушал то, что лишь ему одному говорило гудевшее барабанье нутро. Его черные, как бусинки, глазки быстро пробежали по рядам молящихся и остановились на Касси.
Касси больше не пела. Она сидела, уставившись невидящими глазами в земляной пол. Попито понял, что сейчас для нее существует лишь призывный гул „Мамы“. Внезапно по телу ее пробежала дрожь. Все мгновенно умолкли и расступились, давая ей место. И вдруг Касси, сделав сильный прыжок вверх, изо всей силы грохнулась лицом оземь. Попито в ужасе вскочил, но его оттолкнули назад. Ритм музыки участился. Извиваясь в конвульсиях, Кассандра каталась по полу.
— Абобо! Абобо-бо-бо! — все более возбуждаясь, выкрикивали люди, прихлопывая ладонями по губам. Продолжая петь, женщины кое-как подняли Касси на ноги. Она шаталась, как пьяная. Попито почти бессознательно отметил, что на лице Касси не было ни единой ссадины или царапины. Его больно поразило то, что перед ним теперь была не прежняя Кассандра Уолкотт. Кто-то чужой и незнакомый глядел на него остановившимся взглядом. Женщины торопливо вынули из волос Касси все шпильки, освободили ее платье от булавок и крепко повязали ее у пояса куском красной материи. Широко расставив ноги, Касси сделала два судорожных шага вперед, пошатнулась, застонала, дерзким жестом подбоченилась, а затем, прижав руки к вискам, вдруг бросилась вперед и плашмя упала на барабаны.
Грохот барабанов и пение мгновенно смолкли. Слышалось лишь шумное дыхание Касси. Старик барабанщик, игравший на „Маме“, боялся коснуться одержимой, лежавшей у него на коленях. Он взглянул на одну из стоявших поблизости женщин. Она быстро подошла и подняла Касси. Падая, Касси уронила одну из поставленных перед барабанами горящих свечей. Прежде чем опять зажечь свечу, женщина ладонью коснулась земли.
Музыканты снова бешено заколотили в барабаны.
Присутствующие в каком-то исступлении повторяли три ноты:
Маленькая девочка сладко спала на коленях у соседки Попито. Она немного сползла с колен матери, рот ее был полуоткрыт, а шапочка упала на лицо и почти совсем закрыла глаза с длинными ресницами.
Пение напоминало восторженное чествование божества, сошедшего на землю в образе Кассандры Уолкотт. Теперь Касси плясала, но не так, как плясал до нее жрец, а яростно и исступленно, вся извиваясь и подавшись корпусом вперед, словно подгоняемая ударами хлыста или терзаемая невыносимой мукой. С неподдельной грацией быстро перебирала она босыми, покрытыми пылью ногами, выделывая замысловатые па на земляном полу.
Но теперь безумный взгляд старика барабанщика был устремлен в другой конец сарая, где перед кем-то в почтительном страхе расступилась толпа.
Вперед вышел жрец с зажженной свечой на голове, с внушающим ужас остановившимся взглядом, устремленным, казалось, в никуда и вместе с тем все видящим и подмечающим вокруг.
Какой-то юноша свалился со скамьи и забился на земле, как петух с отрезанной головой. Несколько человек быстро сняли с него ботинки. Барабанная дробь стала еще более неистовой. Зрители стояли на ящиках, забирались друг другу на плечи и, открыв рты и обмениваясь короткими замечаниями, глядели на пляшущих. Слабый свет бамбуковых фонариков усугублял выражение священного ужаса на их возбужденных лицах.
Барабаны умолки только тогда, когда старик барабанщик, бивший в „Маму“, совсем обессилел. Касси, шатаясь, покинула навес. Так как она долго не возвращалась, а барабаны забили снова, Попито пошел искать ее. Он нашел ее распростертой на земле перед изображением Богородицы и совсем уже догоревшими и оплывшими свечами. Оглянувшись вокруг и убедившись, что на них никто не смотрит, он подошел к Касси и потряс ее за плечо.
— Касси? — сказал он нерешительно.
И будто оборвалась какая-то нить. Словно пробудившись от сна, на него взглянула прежняя Касси, которую он знал в течение всех этих месяцев.
— Что случилось? Ты здорова?
Она перекрестилась, отряхнула платье и, пытаясь скрыть явное смущение, ответила:
— Подожди, я сейчас.
Касси убежала в хижину жреца, чтобы привести себя в порядок, а Попито остался ждать ее в темноте…»{77}