Иосиф Герасимов – Пять дней отдыха. Соловьи (страница 45)

— Здравствуй, — ответил Замятин и рассмеялся.

Все стало просто, естественно, и все те тревожные, щемящие мысли, что мучали его, когда он ехал сначала автобусом, потом поездом метро, сразу исчезли, будто их и не было.

— Я хочу побродить по Москве. Сегодня она такая теплая, славная, — сказала Лена.

— Я тоже хочу.

— Тогда садимся на пятерку и едем до Никитских. А там по бульварам. Идет?

— А если и до бульвара пешком?

— Можно, — сказала Лена.

Он взял ее за руку, как маленькую, и повел сквозь толчею. Он старался держать Лену крепко, чувствуя теплые, хрупкие пальцы.

На углу Большой Грузинской мимо решетки зоопарка ползла, скрипя на рельсах, вишневая «Аннушка». Замятин вспомнил Севу Глебова, улыбнулся:

— Ты тоже на «Аннушке» ездила без билета?

— Ага. А что?

— Так, ничего. Я просто вспомнил, что на этой улице рождаются лихие парни.

— И девчата. Но не только на этой улице, а по всей Красной Пресне.

Замятин с любопытством оглядывался вокруг. Давно он не был в этом районе Москвы, чуть ли не с послевоенных лет, когда уезжал в Ленинград, или это было раньше, в войну? Ему смутно помнилось, что на глухой кирпичной стене серого дома напротив кинотеатра «Баррикады» был отпечаток огромной кровавой ладони. Сейчас на этом месте висел закопченный рекламный щит. А зря! Ладонь надо было оставить. Память о первой революции. Для рекламы могли бы найти другое место. Лена пробегает здесь каждый день и, наверное, не знает об этом. Даже обидно…

Он вел ее за руку. Они поднимались к площади Восстания, мимо высотного дома, где от овощных ларьков пахло парниковыми огурцами и апельсинами. Они шли не спеша, люди обгоняли их, но не толкались, как обычно, а старались обходить стороной. Вверху шумели лавины машин. Лена видела его щеку и усмешистую складку губ.

«…Понимаешь, ты совсем взрослый, а я чувствую себя девчонкой, когда мы вот так идем. Но мне от этого хорошо. Ты подошел и поцеловал. А Генка бы так не смог. И никто бы не смог. Ты, наверное, очень сильный и очень честный. Я еще не встречала таких. Хочешь, я расскажу, как измучилась за эту неделю, пока ждала тебя?

Я приехала домой, прыгала и скакала, как шальная. Даже отчим стал коситься. А мама сказала: „Начинается весенняя карусель. Генка весь телефон оборвал“. Но при чем тут Генка? Разве могла я им объяснить?

Сначала я думала: радуюсь, что вернулась в Москву. Честное слово, я так думала. Знаешь, почему?.. Вот послушай. Всякие неприятности у меня почему-то происходят вне Москвы. Но стоит мне вернуться на эти улицы, как я сразу получаю опору. Тут я дома и ничего не боюсь. В Москве для меня все крепче, увереннее, прочнее. И когда я ехала сюда, то даже подумала: в Москве стану трезвой и умной, и все пойдет у меня по-старому. Только я лгала себе. По правде говоря, мне совсем не хотелось, чтоб было по-старому. Все время думала о тебе, все вспоминала, и мне казалось, что я была с тобой ужасной дурой. Ты, пожалуйста, прости…

Потом я натворила массу глупостей. Пришел Генка. Мы остались в моей комнате, и он захотел меня поцеловать. Он и раньше меня целовал. Но теперь я не могла. Он сердился. Глаза у него были больные. Мне было его жалко, но я не могла, и все. Он приходил еще три раза. Потом явился какой-то подавленный. Очень страшно было на него смотреть. Он спросил: „Кто он, Лена?“ Я испугалась. Ведь Генка был у меня ручной. Ты понимаешь: он сам догадался, что со мной случилось. Ты даже не можешь представить, как это страшно. Я рассердилась из-за этого страха и рассказала ему то, в чем и себе-то не признавалась. Он хлопнул дверью и ушел. Он сумасшедший. Утром я позвонила ему на работу. Он может бог весть что натворить. Он сказал по телефону: „Не смей мне звонить!“ — и повесил трубку. Представляешь? Но ты это не должен знать. Тебе совсем ни к чему это знать.

И с Наташкой у меня получилась ерунда. Когда я подружилась с Генкой, все девчонки мне на курсе говорили с завистью: „Ой, Ленка, какая ты стала красивая!“ Наверное, я действительно тогда была очень красивая, потому что радовалась: вот нашелся парень, который так полюбил меня. А теперь Наташка сказала: „Ты после этой командировки ужасно подурнела“. Наташка никогда мне не говорила гадостей, поэтому я на нее не обиделась. Стала смотреться в зеркало: глаза запали, дурнушка. И все из-за того, что я совсем перестала спать. Лежу у себя в комнате и думаю, и жду: приедешь ты или нет? У меня прежде не бывало бессонницы. Но ты не заметил, что я стала дурнушкой. Правда?.. Очень тебя прошу — не замечай.

Мы идем с тобой по Москве. Странно. Даже не верится. Мы идем с тобой по моей Москве…»

— Нравится тебе сегодня Москва? Ведь ленинградцам она не очень нравится.

— Это выдумали москвичи. Москва нравится всем.

Они пересекли площадь перед тупыми мордами автомобилей, остановленных красным глазом светофора, и шли по улице Герцена, мимо старинных посольских особняков, у ворот которых маячили скучающие милиционеры. Здесь не было толчеи и прохожие были редки. Машины проносились мягко, чуть присвистывая.

Замятин держал Лену за руку, так ему легче было идти. Он не видел ни машин, ни прохожих: пустынная улица, дома с решетчатыми оградами, чужими гербами, как из старинных сказок, и небо синее, с реденьким серым налетом. Стук шагов. Их слышно далеко: одни твердые, мужские, другие — как редкая дробь барабанщика.

«…Она очень ждала меня. Я сразу понял, как она ждала, поэтому поцеловал. Мы можем идти и молчать до ночи, а потом до утра. Она меня любит. Я это знаю. А ведь меня никто не любил по-настоящему. Ни Клара, никто. Это странно, что так случилось. Были просто встречи. Девушка во время войны в школьном подвале… Может быть, потом она меня полюбила бы. Но тогда была война. Я даже не знаю, как зовут ту девушку. Однажды мне очень хотелось разыскать ее. Это было после Клары. Но я понимаю: прошло много лет. Ведь девушка — это в сорок первом. Я даже забыл ее лицо. Кажется, она была очень похожа на Лену. Честное слово, похожа. Она была первой, поэтому я хотел ее разыскать. Первое всегда остается на всю жизнь. Даже если ничего не было, то потом придумываешь и сам веришь, что это было настоящим. Человек не хочет верить, что прожил без любви. А ведь много людей живут без любви. Теперь я это знаю. Они ловко обманывают себя. Потом понимают, что обманывали, но ни за что не хотят признаться. Уж очень обидно. Так у меня было с Кларой. Но сейчас совсем другое. Я чувствую, что это совсем другое…»

— Вон и Никитские, Сергей. Мы свернем на Тверской бульвар, правда, он не очень мне нравится. Но зато потом Страстной, Петровский, Цветной… А вот в этом магазине я всегда покупаю маслины. Ты любишь маслины?

— Только с пивом.

— Я еще совсем не знаю, что ты любишь.

— Все, даже манную кашу.

— А я ее терпеть не могу. Зато у меня очень здорово получается борщ. Даже мама хвалит… Глупый у нас разговор…

— Плевать.

— Хорошо… Только потом я буду вспоминать и терзаться, что так вела себя с тобой.

— Тогда будем молчать.

— Но я когда молчу, то тоже разговариваю с тобой.

— И я.

— Значит, ты слышишь?

«…Ну, тогда слушай. Я тебе еще расскажу про себя… Только мы пройдем этот памятник Тимирязеву. Правда, он очень мрачный? Стоит, как монах. А ведь он, говорят, был веселым человеком, его любили студенты и матросы. Памятник не должен быть надгробием. Верно?.. Ох, какой бульвар. Сегодня тут не только пенсионеры. Я слышала: прежде по воскресеньям на Тверском играл духовой оркестр. Любимое место гимназистов и гимназисток. Теперь его прочно отвоевали пенсионеры. Чуть потеплеет, слетаются со всех концов, как грачи. Режутся в козла, играют в шахматы. Мой отчим тоже иногда сюда приходит. А ведь хорошо, что нет духового оркестра.

Да, так слушай. Я тебе расскажу про весну. Мне кажется, что видела я ее по-настоящему один раз, когда была в пятом классе. Я жила совсем одна. Мама очень болела, и ее положили в больницу. Отчим еще служил и был в Латвии. Я себе сама готовила. Суп подогревала на сковородке. Представляешь?.. Не знаю почему, но в ту весну я видела очень многое и чувствовала ее по-настоящему, каждой клеточкой. Вот уж сколько лет прошло, а я до сих пор помню, как набухали почки на березе у нас во дворе. Каждый день они становились все больше, а потом лопнули, и все ветки стали слабо-зеленоватые и темно-серые. Во дворе еще не соскребли снег с асфальта. За зиму накопился толстый слой полосатого льда. А потом были ручьи… Сейчас нет совсем ручьев, потому что весь снег вывозят. Я даже не могу тебе рассказать, какая это была весна. Я вдруг сделалась очень серьезным ребенком. До этого была самой отпетой хулиганкой. Лазила по пожарной лестнице на крышу с мальчишками. С дворничихой ругалась. Один раз с ребятами стащила у нее водку. Ужас! Мы ее выпили в котельной. Ух, какая гадость! Но я, дуреха, глотнула назло всем мальчишкам, которые хвастались. Потом залезла на нашу березу и оттуда свалилась. Покалечила ногу. Помнишь шрамик? Ты его еще потрогал и спросил: „А это что?“ Я тогда была злой. Думала: „Вот ведь настырный какой!“ Ты не сердись… Да, в ту весну в пятом классе я стала серьезной. И не знаю, почему. Никого ведь не было рядом. Потом были другие весны, но уже хлопотные, беспокойные. То готовишься в школе к экзаменам, то в университете к сессии. А сегодня я опять вижу весну…