Иосиф Герасимов – Пять дней отдыха. Соловьи (страница 23)

Но тут же вспомнила, как резко Генка ответил ей. «Он хороший», — еще раз благодарно решила Лена и повернулась на бок. Вагон дремотно покачивало.

Замятин проснулся от громыхания жести за окном. По черным стеклам хлестало водой, и тяжелый, все поглотивший шум волнами бился о стены, словно охватив комнату кольцом. Замятин не сразу понял, что происходит. «Дождь!» И это позабытое за зиму слово мальчишеской радостью отозвалось в нем.

Он вскочил с постели, босой подбежал к окну. Ему почудилось, что сейчас в черном пространстве сверкнет белым, ослепительным пламенем молния. Но за окном ничего не было видно, только тускло желтели пятна далеких огней.

— Дождь! — удивленно сказал Замятин. Он и сам не понимал, почему полон такой восторженной радости и, жадно вглядываясь в темноту, с удовольствием думал: «А хлещет-то как! Хлещет!»

Замятин зажег настольную лампу, взглянул на часы. Было четверть пятого. Еще вполне можно было поспать часа полтора. Он погасил свет, лег в постель и, заложив руку за голову, с наслаждением слушал яростный плеск воды. Постепенно Замятин стал улавливать в нем странные звуки, похожие на птичью трель, словно откуда-то издалека эта трель пыталась пробиться сюда и замолкала, захлебнувшись; потом с отчаянным упорством, все начиналось сызнова. Замятину хотелось помочь неведомым певцам, и он мысленно подстегивал их: «А ну, давай еще! А ну, еще!..» Но трель так и не пробилась, умолкнув. «Что это было?» — подумал Замятин и долго лежал, размышляя.

Потом поднялся, принял душ и гладко выбрился. Буфет открывали в шесть, и Замятин еле дождался этого времени. Ходил от окна к дверям, курил, хотя не имел привычки курить до завтрака. Едва стрелки выпрямились на цифре «шесть», он быстро вышел из номера и направился в буфет.

За стойкой, засучив рукава, орудовала полногрудая буфетчица с многоступенчатым подбородком. Пухлыми пальцами она укладывала в кастрюлю вязанку сосисок.

— С весной! — сказал ей Замятин.

— Это называется весна? — обидчиво поджала губы буфетчица. — Хлещет, как с цепи сорвался. Пока добралась до гостиницы, вся до ниточки вымокла.

— У вас больная печень, — сказал Замятин.

— Вы откуда знаете?

— У всех пессимистов больная печень.

— Ладно. Вот ваш кефир… Что еще, сосиски? Возьмите эту булку, она свежая.

Замятин сел за стол и, не торопясь, принялся за еду. Буфет наполнялся людьми. Возле стойки вытянулась очередь. Замятин не спускал глаз с двери. В прошлый раз Лена пришла именно в это время. Стрелка на часах ползла удивительно медленно. Те, кто явился позднее Замятина, уже ушли из буфета. Он разрезал ножом сосиски на мелкие ломтики и тщательно прожевывал, словно у него был катар желудка. Наконец тарелка оказалась пустой. Замятин еще раз с надеждой взглянул на дверь.

«Может быть, взбежать на пятый этаж? Нет, неудобно так рано стучаться в номер. Женщины могут еще спать. Ничего не поделаешь». Замятин вздохнул. Надо было ехать на станцию.

Мутный желтоватый сумрак стоял на улице, и дождь, хлеставший не ослабевая, тоже был желтоватым. Потоки воды запрудили тротуар и мостовую, натруженно гудели водосточные трубы. Хорошо, что Замятин по ленинградской привычке сунул, отъезжая, в чемодан хлориновую накидку с капюшоном. Он надел ее поверх пальто. Люди теснились у подъезда, не решаясь нырнуть под дождевые струи; они завистливо посмотрели на Замятина.

Он добежал до остановки и успел вовремя: шла посадка в автобус. Замятин занял место у окна.

— Лед пошел, — сказал, садясь рядом с ним, парень в неуклюжей брезентовой робе. — Сильное нынче половодье будет.

— Да, весна, — поддакнул ему Замятин.

— Я у речки живу. Выскочил утром, гляжу — лед идет. Вода на берег захлестнула. Силища!

Автобус долго ехал по городским улицам. Еще горели мутные фонари, и мокрые ветви деревьев поблескивали под ними угольной полировкой.

Когда выехали на мост, парень толкнул Замятина в плечо:

— Смотри.

И Замятин сквозь дождевую сетчатую пелену увидел реку. Она кипела густо-серой тяжелой массой, льдистое крошево металось на ней обрывками белой пены, сизый дым вопреки дождю клубился над водой, разрываемой скользящими черными тенями, стремительными, будто ослепшие всполохи молний. Все это мгновенно мелькнуло за мостом, но еще долго держалось перед глазами, хотя автобус вырвался из городских переулков и бежал по асфальтовой глади шоссейки. И все полтора часа, пока ехал Замятин, его не покидало то озорное мальчишеское чувство восторженной радости, с каким он проснулся.

Атомная электростанция стояла на берегу реки, хотя самой реки от проходной не было видно, белели только меловые отроги другого берега. Кирпичной стрелой уперлась в низкое небо вентиляционная труба, поблескивали широкие стеклянные пролеты машинного зала. У ворот топтался охранник в добротном брезентовом плаще. На белой стене цеха мок плакат: «Пусть будет атом рабочим, а не солдатом!» Теперь этот плакат, мимо которого раньше Замятин проходил, не обращая внимания, показался ему близким, и он пожалел, что по плакату так неистово хлещет дождь.

— Хоть бы сняли, — сказал он охраннику.

Тот удивленно взглянул на него, а потом, поняв, в чем дело, ухмыльнулся:

— Солнце высушит.

Замятин прошел в здание управления, по белой лестнице поднялся в комнату для шефов — так называли здесь представителей заводов, поставляющих оборудование. В комнате никого не было. Наверное, разбрелись по своим участкам. Замятин снял накидушку и пальто, повесил в свой шкафчик и через стеклянный переход вышел в машинный зал. Здесь было чисто и тепло, пол выложен цветной плиткой, отливали свежей зеленой краской турбины и генераторы, уютно попахивало машинным маслом, над головой, покачивая крюком, неторопливо плыл мостовой кран, а еще выше, под стеклянными сводами, по-птичьи прилепились сварщики, сбрасывая вниз струящиеся, синие искры.

Бригадира Севу Глебова нашел Замятин в закутке, где свалено было нехитрое имущество монтажников. Сева сидел на баллоне и чертил мелом на крышке железного ящика схему. Лицо его было задумчивым и напряженным, он сосал папиросу, выпуская дым через крутые ноздри на узкие, в ниточку, усики.

— Мучаешься? — спросил Замятин, подходя.

Сева расплылся в улыбке, приподнял над головой рыжий берет, обнажив жесткие черные волосы.

— Салют шефу! За ваше высочество стараюсь. — Он постучал мелком по ящику. — Эвристическое решение, шеф. Наградные, как минимум, — бутылка коньяку. Имейте в виду — армянского. Всякий другой — пошлость.

Замятин сел рядом, тоже достал папиросу. Этот высокий парень с красивым нагловатым лицом и голубенькими до детской невинности глазами нравился ему, хотя обычно он недолюбливал на работе слишком бойких на язык ребят. Но Сева с первых же дней расположил его к себе тем, что отлично разбирался в их заводской конструкции. И хоть дела с монтажом у них не особенно ладились, по тому, как работал Сева, Замятин угадывал в нем мастера с природным, точным чутьем машины, с которым, как он был убежден, надо родиться, как рождаются музыканты и поэты. Поэтому он мог прощать Севе многое, хотя его порой и раздражала неуемная болтовня бригадира.

— Ты лучше ответь: почему натрепался журналисту, что закончили монтаж?

Сева посмотрел на него взглядом младенца, получившего соску.

— Вы об этой девочке, шеф, с мохнатыми бровями? Между прочим, я спросил у нее: чем отличается генератор от трансформатора? И получил очень точный ответ: количеством лошадиных сил. Что я мог сказать ей после этого? Я бы мог ей сказать, что реактор — помесь океанского теплохода с динозавром. Уверяю вас — она бы поверила. Когда человеку все равно, он может поверить в любой бред. Я не люблю, когда человеку все равно. Объяснение достаточное?

— Нет… Девушка только начинает работу, а ты ей подкладываешь мину.

— Кто учится ходить, должен набивать шишки на лбу. Мудрость древних. Я за такое воспитание. Зато в следующий раз, когда девчонка поедет на станцию, то хотя бы прочтет научную беллетристику: «Что такое электричество?» Но хватит, шеф. Тема исчерпана. Лучше посмотрите на этот абстрактный рисунок. Он трогает ваше сердце? — и Сева опять постучал мелком по крышке ящика.

Замятин вгляделся в меловые линии. Это был чертеж узла, с которым они больше всего мучались, только в нем не хватало чего-то привычного глазу, и чертеж казался незавершенным, лишенным той стройности, которой отличался, когда был нанесен на кальку и подписан. Замятин не сообразил сразу, чего именно не хватает, и внимательно прослеживал линии. «Раструбы!» — внезапно мелькнуло у него. И как только он это понял, грубые меловые линии сразу обрели четкость. Весь чертеж Замятин увидел словно обновленным и законченным, как картину, с которой убрали лишнюю деталь, прежде казавшуюся необходимой, и когда ее сняли — сразу открылись новые, удивляющие своей простотой и своеобразием грани. Замятин почувствовал волнение, какое приходило к нему в минуты рабочих порывов, и, не сумев сдержать его, похлопал Севу по плечу:

— Неплохо, дорогой, неплохо.

— Простота и изящество, — с подчеркнутой скромностью сказал Сева. — Может, шеф желает взглянуть, как все это будет выглядеть в натуре?

— Обязательно.

— Тогда снимайте фрак и открывайте ящик. Там есть запасная роба. Лезем в колодец. Будем принимать решение на месте. Кажется, ваш самовар станет благородной машиной.