Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 8)

В цехе поставили новый мостовой кран, хороший кран, и кабина удобная, застекленная; кран подавал рулоны к стану, да и вообще выполнял множество работ. И вот, когда нес на крюке стальной рулон, поданный из цеха горячего проката, вдруг рухнул; на глазах у всех произошло небывалое: балка сломалась, будто была деревянной, крюк вместе с рулоном полетел вниз, а в это время по пролету один из рабочих гнал тележку, рулон упал на него. Петр Сергеевич кинулся к рулону, пытался его откатить, будто это могло чем-то помочь, крановщица, молодая женщина, забилась в истерике, ее увезли на «Скорой», она на несколько месяцев лишилась голоса. А потом началось следствие. Петра Сергеевича таскали на допросы — он отвечал за оборудование: поначалу его обвиняли в том, что он разрешил крановщице перегруз, но быстро выяснилось, что кран в тот день даже недогружали, и тогда начальник цеха подсунул следствию новую версию: мол, когда монтировали оборудование, Валдайский принял его с брачком, кран не отвечал техническим нормам, Валдайскому важно было уложиться в срок, вот он и заспешил, недоглядел, а потому серьезно не проверял кран в работе. Это было похоже на правду, потому что нет такого цеха и нет такого места, где бы не старались пустить любую машину в срок или даже раньше срока, потому что от этого зависят все цеховые показатели, да и не только цеховые. Вот тут Петр Сергеевич дрогнул, он понимал: его будут судить, и опять надо будет возвращаться к той жизни, о которой он пытался забыть. Что же у него за судьба такая! Опять авария! Опять?! Работали эксперты, они искали там, на что указал начальник цеха: выясняли, как сдавался и принимался кран, как шел его монтаж, и только Ханов…

Он вызвал Петра Сергеевича в кабинет, ходил по ковру, коренастый, плотный, наклонив, словно нужно было кого-то боднуть, голову с большими залысинами.

— Я осмотрел балку. Внимательно осмотрел. У меня есть подозрение, Петя… серьезное подозрение. Она была сделана из неспокойной стали… Понимаешь? Вот сталь и потекла. Я пытался об этом говорить следователю, тот — к экспертам. Но ведь эксперты — специалисты по монтажу. Нужен ученый-металлург. Понимаешь? Нужен серьезный ученый-металлург, чье мнение будет по-настоящему авторитетным. Я звонил Прасолову. Тот сказал: не мой профиль. Назвал Суржикова. Ты ведь Суржикова знаешь хорошо?

Да, он Суржикова знал, и даже очень хорошо знал.

— Какой он мужик? — спросил Ханов.

— Что ты имеешь в виду?

Ханов поморщился, пробежался вперед-назад по ковру.

— Что имею в виду?! — вскричал он. — Да только одно. Только одно! Сумеет ли объективно проверить мою версию?

— Этот сумеет, — твердо ответил Валдайский.

— Ну вот и все, — с облегчением вздохнул Ханов. — Сегодня же буду настаивать, чтобы прислали его с помощниками на экспертизу.

Петр Сергеевич после этого разговора сразу же направился в цех, он бежал по пролету к тому месту, где лежала снятая с крана, словно бы переломанная балка, он осматривал, оглядывал, чуть ли не обнюхивал ее края; да ведь и так было видно, невооруженным глазом было видно, что Ханов прав, и Валдайскому сделалось неловко: как же сам не догадался сразу о причине аварии? «Тоже мне металлург… Идиот! Неуч!» — ругал он себя. Зачем здесь такой человек, как Суржиков, профессор, доктор наук? Но Ханов знал, что делал, ему нужны были не просто результаты экспертизы, а такие, чтобы не оставляли и доли сомнения у следствия. Суржиков и приехал-то на один день, велел снять пробы, потом отбыл в Москву, запросил завод, где отливали сталь, там подняли карточки плавки, и все оказалось так, как предположил Ханов…

И сейчас невозможно без волнения об этом вспоминать, но в ту пору, когда на глазах погиб человек, да еще такой страшной смертью, а ты примерно за это уже был наказан, и вот снова в гибели обвиняют тебя, а за плечами лагерь и поселение, и никуда не денешься от мыслей, что снова придется возвращаться туда теперь уже до конца жизни, то отчаяние неизбежно. Оно и навалилось на него, когда он приходил после допросов, после смены к себе в однокомнатную квартиру, из окна которой виден был заводской пруд, и только одна мысль сверлила башку: а не покончить ли все счеты с этой жизнью, которая так и не задалась?

Но тут объявилась Вера… К тому времени стала ходить электричка, теперь от Москвы можно было добраться сюда за три часа. Вера и раньше привозила к нему Алешу, не очень часто, но привозила, а тут явилась одна, с чемоданом, сказала: поживет у него; он так и не понял — взяла ли она отпуск или у нее были свободные отгульные дни. Выяснилось: она все знает, то ли ей Прасолов сообщил, то ли до нее какими-то иными путями долетели слухи, что над ним нависла такая беда. Она сразу же принялась за устройство его быта, в квартире появился диван, совсем новый, в эдаком персидском стиле, с красивой узорчатой обивкой, низенький столик — «газетный», приемник «Беларусь», громоздкий, с зеленым индикаторным «глазом», и много всяких других мелочей. Когда Петр Сергеевич возвращался с работы, Вера кормила его, готовила она вкусно, а потом тащила или в городской кинотеатр, или в заводской Дом культуры — она делала все, чтобы он не вспоминал о работе следователей. Это потом он узнал: она какими-то своими путями, кажется, через Ханова, выведывала все, что происходило в цехе.

Валдайский быстро привык к тому, что она ждет его дома, и торопился к ней, потому что стал бояться одиночества; он знал, как она мужественна и терпелива, потому что случай свел их на войне и он видел ее там, в деле.

Это было в сорок третьем. Выпал снег, дороги отвердели после оттепели; они закончили переформирование и двинулись на передовую, шли ночами, скрытно, днем укрывались в лесу, костров старались не разжигать; на четвертую ночь вышли к передовой, стали занимать траншеи, сменяя изрядно поредевший батальон. В обжитой землянке старший лейтенант, оставшийся за комбата, передал карты Валдайскому, подробно объяснил, в каких местах у немцев огневые точки, несколько раз пальцем тыкал в квадрат, где обозначена была высотка, вчера еще наша, но немцы даванули, выбили их, и вот эта высотка справа у них особо укреплена, пытались ее брать, ни черта не вышло. И еще он жаловался: гнилое здесь место, болота, сверху все подмерзло, а провалиться в воду ничего не стоит. Потом они вместе обошли траншеи, батальон старшего лейтенанта уже покинул их, обнялись, хотя прежде и не знали друг друга. Валдайский сказал:

— Ну, зализывайте раны, отдыхайте.

— О бане хорошей мечтаю, — вздохнул старший.

— Будет! — твердо пообещал Валдайский.

Так вот расстались. А через полчаса прибежал вестовой от комроты Германова:

— Товарищ комбат, разрешите обратиться? Баба в траншее.

— Кто такая?

— Ну, не так, чтобы сказать, баба. Лейтенант. От прежних. Уходить не желает. Полагаю, умом тронутая.

— Полагаешь, — усмехнулся Валдайский. — Давай ее сюда.

— Так упирается.

— Что же вы у меня за рота такая? Одну бабу привести не можете?

— Слушаюсь, товарищ капитан!

В землянке хорошо натопили, и Валдайский менял портянки, когда откинулась плащ-палатка у входа и в землянку кто-то вошел. Свет от большой коптилки, сделанной из снарядной гильзы, не доходил до вошедших, и Валдайский не видел их.

— Ну, что там такое?

Женщину, видимо, подтолкнули, и она оказалась перед ним, в телогрейке, ватных штанах, заправленных в кирзовые сапоги, ушанка была сбита набок, лицо исцарапанное, колючие непроницаемые глаза смотрели в упор. Она узнала его первой, сказала тихо, но без удивления:

— Петр?

Валдайский встал, так и не надев сапога, подошел к ней ближе, взяв за плечи, повернул к свету и поначалу все равно не поверил — так она изменилась, не поверил и спросил:

— Ты кто?

Злая усмешка тронула ее губы:

— Не узнал?

Но он уже узнал, но не хотел верить, что это Вера; не мог представить, что она оказалась на переднем крае, такая изменившаяся, ведь она была частью его довоенной жизни, где столько было солнца, радости, веселья, а сюда из той жизни не мог пробиться даже слабый луч.

— Что ты тут делаешь? — растерянно проговорил Валдайский.

— То же, что и ты, — сказала она. — Воюю.

Тогда он засуетился, посадил к печке, налил водки, схватил со стола хлеб со шпигом.

— Ты же вся промерзла. Пей. Ешь!

Она покорно выпила, неторопливо стала есть, руки ее были в грязи, ногти обломаны.

— Но почему здесь? — спросил Валдайский, натянув наконец этот проклятый сапог. Он помнил: Нина писала — Вера где-то при штабе, там оказались нужны топографы, а кто, как не геолог, умеет хорошо читать карты; он думал, что Вера где-нибудь при штабе армии или корпуса, но чтобы на самой передовой…

— А где я должна быть?

Адъютант, расторопный парень, вскипятив чаю, налил горячего в кружку, протянул ей.

— Тогда объясни, — теперь уже строго сказал Валдайский.

Она выпила чаю; наверное, ей стало легче, отставила кружку.

— А что объяснять? У нас там на высотке был наблюдательный пункт. У меня взвод артразведки.

— Ничего себе! Вы чьи?

— Корпусная артразведка.

— Это вас немцы днем с высотки выбили?

— Если бы не этот паразит старшой — не выбили бы. Ему очень жить хотелось. Оставил нас одних…

— Кто там был еще?

— Наш начальник разведки. Селезень, капитан. Он лежит на склоне, его видно.