Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 7)

— Это где-то здесь, Петр Сергеевич, — сказал шофер.

Валдайский вздрогнул, огляделся, машина медленно двигалась по асфальтированной аллее, по обе стороны ее за канавами с пожухлой травой поднимались заборы, окружавшие дачи. Сразу было видно: живут здесь люди крепкого достатка, все чистенько, аккуратно, над заборами кое-где вздымались тесно прижатые друг к другу ветвями темные ели, местами весело блестели золотом березки, за деревьями просматривались крыши домов.

— Вот, — сказал шофер.

Забор был добротный, новый, окрашенный в зеленое, а ворота узорчатые, кованые, отливали черным лаком, рядом такая же калитка, через канаву сооружен мостик из бетонной плиты. Петр Сергеевич вышел из машины. Приблизился к калитке. Отсюда был хорошо виден дом, двухэтажный, сложенный из розового кирпича, чувствовалось — строили его старательно, справа виднелась стеклянная веранда, вверх острым шатром уходила крыша из оцинкованного железа. За забором поднимался дымок, пахло горелыми листьями, наверное, жгли мусор, что накопился в саду. «Может, и собаку держит», — усмехнулся Петр Сергеевич, неторопливо подошел к калитке. Если жгли мусор — значит, в доме кто-то был. Так и не решив, что скажет, чем объяснит свой приезд, если ему откроют, он нажал кнопку звонка, и в глубине дома мелодично звякнуло; тут же на дорожке появилась женщина в распахнутой телогрейке, повязанная синей яркой косынкой, шла неторопливо, и Петр Сергеевич успел ее разглядеть: лет тридцати пяти, чуть полновата, с сочными губами, ямочками на щеках.

Она подошла к калитке, на мгновенье замерла, потом торопливо дернула задвижку, и калитка распахнулась без скрипа.

— Ах ты господи! — выдохнула женщина. — Это же надо, Петр Сергеевич!

Но Валдайский не узнавал ее, не помнил, кто она, но все-таки постарался улыбнуться, кивнул:

— Добрый день, добрый день… Я вот только запамятовал, как вас…

— Маша, — охотно отозвалась она. И тут же с упреком: — Как же вы… Петр Сергеевич? Да вы же меня еще по заводу должны знать. Правда, я тогда девчонкой… Но все же. Да и потом у Бориса Ивановича дома…

Но Валдайский все равно не мог вспомнить, хотя на какое-то время ему показалось, что он много раз видел это лицо, простодушное, доброжелательное… У Ханова дочерей не было, двое сыновей, старший — Леонид, а младший… младший жил на Урале.

— Кажется, вы жена Леонида…

— Ну, конечно же! — рассмеялась она. — У меня нынче отгул. А Леонид приедет, но вечером. Вы к нему?

— Нет, я здесь случайно… проездом… Вот решил… — Петр Сергеевич больше ничего не мог придумать, промямлил все это невнятно, увидел — она насторожилась, но ненадолго, тут же весело затараторила:

— Так, может, зайдете, кофейку выпьете?

— Зайду, — согласился он, — но мне и водички хватит.

У него и в самом деле пересохло в горле. Она пошла вперед. Валдайский двинулся следом по гравиевой дорожке, и с каждым шагом ему становилось идти все тяжелее; только сейчас он сообразил: все-таки, когда ехал сюда, у него еще оставалась слабая надежда, что сказанное в записке, которую принес ему немногословный молодой человек «для ознакомления», окажется неправдой. Но сейчас, когда Петр Сергеевич подходил к этому новому, добротному особняку, схожему с теми, какие видел он в Швеции, сомнений у него почти не оставалось. Правда, еще где-то томилась в подсознании мысль, что сын у Ханова все же профессор, и в этом поселке для ученых он мог бы… Но мысль была никчемная, сейчас никакой профессор запросто, да еще поблизости от Москвы, эдакий дом не поставит, пусть даже он получает свои пятьсот или шестьсот…

Они миновали обширную веранду, где стоял стол для пинг-понга, и вошли в большую комнату. Здесь было тепло, наверное, дом уже отапливался, Валдайский опустился в кресло подле камина, сверкающего синими изразцами, отсюда была видна деревянная лестница, ведущая из коридора на второй этаж, матово отливали точеные балясины. Петр Сергеевич спросил, когда построили этот дом, и женщина охотно заверещала в ответ: мол, целая, эпопея, тут стоял другой дом, академика-вдовца, он сгорел, говорят, замкнуло провода в грозу, дом не восстанавливали, наследников у академика не оказалось, развалины разрушались, а потом уж Борис Иванович расстарался, сумел купить эти развалины, а построились быстро, взялись как следует и построились, а места здесь известные, прекрасные места, и дети эту дачу полюбили, тут можно и зимой, добираться-то нетрудно… Она еще что-то говорила, но у него стоял шум в ушах… Дребедень какая-то, дребедень… Зачем я здесь? Для чего это слушаю?.. Ему опять сделалось душно и нехорошо, он встал, выпил воды, что-то промямлил и поторопился уйти.

Валдайский широко шагал по дорожке к калитке, а женщина семенила за ним и все говорила, говорила, но он не мог обнаружить смысла в ее словах, все сливалось в единый звук: бум-бум-бум… Словно спасаясь от этого звука, Петр Сергеевич быстро сел в машину, захлопнул дверцу, и все понимающий шофер сразу же тронулся с места…

— Домой или?.. — спросил шофер.

Он увидел впереди излучину реки, сказал:

— Останови здесь.

Шел, расстегнув плащ, ему сделалось жарко, хотя на улице было свежо, он это почувствовал, когда вышел из хановской дачи, — по телу сразу пробежал холодок, но теперь это прошло. Он прошагал по тропе к обрыву, здесь стояла скамейка, вокруг валялось множество старых окурков — наверное, жители дачного поселка любили тут сиживать. Да и впрямь обзор с этого места был прекрасный: внизу открывался песчаный плес, тяжелая темно-синяя вода словно бы застыла, течения почти не ощущалось, а справа был мост, по которому сновали крохотные машины, за ним раскинулась деревушка, левее тянулся лес, хмурый, еловый и, наверное, сырой, потому что стоял он в низине, и над всем этим блеклое небо с редкими, как рассеявшиеся дымы, бело-серыми облаками; все вокруг было открыто и бесхитростно, ничего не пряталось, не скрывалось от глаза — так, во всяком случае, ему представлялось, и в этой простоте и узнаваемости пейзажа — сколько он видел подобных мест! — ощущалась некая отринутость от суетного мира, который, казалось, остался за спиной, стоит оглянуться, и ты снова окажешься в его сутолоке. Петр Сергеевич боялся разрушить это ощущение, он сидел, стараясь не шевельнуться, даже не достал сигарет. Медленно, словно исподволь, выползла не имеющая ни хребта, ни твердой опоры, словно гусеница, повисшая в воздухе, аморфная мысль: «Что же теперь делать?» Вроде бы он был беспомощен, этот вопрос, но Петр Сергеевич знал, какая страшная сила стоит за ним, от нее не отмахнешься, не убежишь, постепенно она вытеснит из жизни все остальное и заставит найти ответ, и от того, каким он будет, этот ответ, люди начнут дальше судить о Валдайском, но и не только люди, а и сам он о себе: да, Петр Сергеевич прожил немало лет, и много всякого с ним было, но сейчас ответ на этот вопрос был важнее остального. По отношению к Борису Ханову он не может быть однозначен, нет, не может быть; и не только потому, что Петр Сергеевич так многим обязан этому человеку — в конце концов это его личное дело, — а потому, что у Бориса такая жизнь…

Когда Петр Сергеевич работал в цехе помощником по оборудованию, то много слышал от старых рабочих, как вел себя Борис в войну. Ведь в ту пору Ханов мог позволить себе все, считался чуть ли не единоличным хозяином огромного добра. Петр Сергеевич знал: бывали директора, которые пользовались этим, брали из ОРСов и ковры и хрусталь, да и мало ли еще что. ОРСы у них были под жестким началом. Но даже, вспоминая те годы, рабочие говорили о Ханове как о человеке справедливом, ничего себе в дом не тащившем, часто хлебавшем пустые щи вместе с другими в заводской столовой. Петр Сергеевич и не сомневался, что так оно и было, потому что видел: Ханов не чванлив, хоть и бывает горяч, может наорать, правда, скорее на начальника, чем на мастера или сменного, но быстро отходит, да и после этого чувствует себя неловко… Нет, нет, никогда ничего такого за Борисом не водилось. И еще любили его потому, что знали: если дал какое-то обещание, сделает.

Почти три года прожил Петр Сергеевич в общежитии, а потом ему выделили в новом доме однокомнатную квартирку, в ней и было-то всего: старая кровать с сеткой, купленная на толкучке, стол, несколько ветхих стульев, еще один столик на кухне да тумба с посудой. Но он сюда приходил только ночевать, а так торчал почти все время в цехе. С начальником у него с самого начала не заладилось, был тот невысокий, щуплый, со злыми черными глазами, крыл всех матом, Петра Сергеевича стал называть Усатиком. Валдайский терпел, боялся — сорвется, нахамит начальнику, сразу пойдут круги по воде, ему тут же напомнят, откуда он прибыл на завод. И все же, когда начальник однажды с мостков чуть ли не на весь цех крикнул: «Эй, Усатик, мать твою…», — Петр Сергеевич поднялся к нему по металлическим ступеням, толкнул за переборку, чтобы их никто не видел, взял начальника за грудки так, что посыпались пуговицы с рубахи, приподнял и в побелевшее от испуга лицо проговорил твердо: «Еще раз так ко мне обратитесь, убью». Когда Петр Сергеевич отпустил начальника, ноги у того подогнулись, он невольно опустился на колени и сразу почему-то стал подбирать пуговицы, но Валдайский отвернулся, спустился вниз, в пролет цеха. С тех пор начальник с ним был поосторожней, обращался на «вы», «товарищ Валдайский», но злоба кипела в его глазах. Она и выплеснулась в свое время, да так, что Петру Сергеевичу пришлось пережить тяжкие дни, и если бы не Ханов…