Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 49)

Алексей улыбнулся, открыл глаза. Тянулись и тянулись под крылом самолета темные леса с ярко-белыми прогалинами, тонкими нитями вились дороги, жались друг к другу крохотные дома, и глядя на все это, Алексей внезапно увидел отделяющую небо от земли тонкую световую полосу, она была схожа с той, какую он наблюдал, когда летел в Москву из Засолья. Ему тогда почудилось — полоса издает звук, и он подумал: это зов пространства. Сейчас он снова услышал звучание, исходящее от полосы, но теперь он мог в нем различить четкие звуки бегущего времени, в которых слышались и голос надежды, и неизбежная радость удачи.

«Это и была полоса жизни», — подумал он.

Суржиков позвонил Петру Сергеевичу, сказал:

— Ну, все, о чем ты меня спрашивал, я добыл.

Петр Сергеевич так измотался за день, что и не сразу понял, о чем речь, но, вспомнив, решил уточнить:

— О Кондрашеве?

— Да, о нем, — подтвердил Суржиков. — Но разговор не телефонный. Приезжай ко мне домой. Лучше завтра, в субботу. А то на работе…

Петр Сергеевич знал все, что случилось с Николаем Евгеньевичем, поспешно согласился:

— Хорошо. Часиков в одиннадцать. Устроит?

— Вполне.

Ему открыла жена Суржикова, приветливо улыбаясь, провела к кабинету мужа, за закрытой дверью звучала негромкая органная музыка. Клавдия Никифоровна постучала в дверь:

— Коля, к тебе.

— Заходи, — раздалось за дверью.

Суржиков сидел на диване в серой домашней куртке, выключил магнитофон и только после этого улыбнулся Петру Сергеевичу.

— Хорошо живут ученые, — сказал Валдайский, пожимая руку Суржикову. — Есть время слушать Баха.

Но Суржиков на это не ответил, повернулся к жене:

— Нам бы кофейку, Клава.

— Если из-за меня, то не надо, — сказал Петр Сергеевич.

Клавдия Никифоровна сразу же вышла, а Суржиков неторопливо прошел к письменному столу, указал Петру Сергеевичу на кресло. Они давно не виделись, но Валдайский не заметил особых перемен в Суржикове; он был по-прежнему крепок, ступал легко, движения его были уверенными.

— Ну, о твоем Кондрашеве мне все раскопали, — заговорил деловито Суржиков. — Поначалу все с ним было нормально. Потом вот что случилось. Один из наших товарищей, который знал Кондрашева, долго находился в ГДР. Был прикомандирован к заводу, где делают для нас какое-то геологическое оборудование. Там он прослышал: мол, в гитлеровские времена на этом самом заводе работала группа военнопленных. Немцы — народ дотошный, у них сохранились списки. И вот в этих списках значился Владимир Кондрашев, попавший в плен в сорок первом. Конечно, ему даден был соответствующий номер. Потом этот Кондрашев с завода исчез, и след его затерялся. У завода были какие-то дочерние предприятия, но и там следов Кондрашева не обнаружено. Но этот самый завод делал кое-что для фирмы Вернера фон Брауна…

— Но ведь… — хотел было возразить Петр Сергеевич, но Суржиков поднял руку:

— Погоди! Главное не это. Товарищ этот, что копался на заводе, вернулся и направил записку историкам: мол, вы пишете, что Кондрашев погиб, а вот вам документы, что он был в плену и, более того, работал у Брауна, ведь он кое-что смыслил в ракетах, и такой специалист, конечно же, немцам понадобился. Ну, далеко не все в это поверили, но нашлись и такие, что клюнули на заявление. Рассуждали они так: то, что Кондрашева видели убитым, — ерунда, очевидцы часто ошибаются, а вот в заявлении этого товарища что-то есть. История ведь действительно загадочная. Да и выглядит ярко: наш инженер, специалист по ракетам, на службе у Брауна. Вот и навел тень на плетень. Пока спросили — то, се, нашлись, понятно, осторожные. Из справочника Кондрашева не исключили, но на всякий случай писать о нем перестали. Вот так.

— Это все? — спросил Петр Сергеевич.

— Э-э, нет. — По мере того как Суржиков рассказывал, он все более оживлялся, и хмурое выражение сошло с его лица, глаза поблескивали. — Я, Петр Сергеевич, коль дело касается фактов, человек недоверчивый. Меня, честно говоря, эта история насторожила сразу своей яркостью, что ли. Ну, посуди сам. Работа Брауна была сверхсекретной. Правда, о ней стало известно англичанам в сорок втором году, однако же они не поверили полученной информации. Но то особая статья. Но чтобы русский солдат, сдавшийся в плен, попал в зону, где тайно шла работа над новым видом оружия, извини… Слишком много было надежд у немцев на Брауна, чтобы они пошли на риск. Даже если бы они знали о брошюре Кондрашева, — в чем я очень сомневаюсь, — но даже если бы они знали, то должны были бы проявить немалую осторожность. Конечно, Кондрашев мог попасть в плен, мог сам перейти к немцам и необязательно работать у Брауна, а вкалывать на заводе, и все. Но у меня и тут возникли сомнения.

Суржиков помолчал, и тогда Петр Сергеевич спросил:

— А письмо этого… Как его фамилия?

— Лютиков, Сергей Сергеевич. Работал заместителем начальника главка, сейчас на пенсии.

Фамилия эта сразу насторожила Петра Сергеевича.

— Но тут вот еще какое дело, — продолжал Суржиков. — Историки… хорошие историки, я с плохими дела не имею, так вот, они раздобыли записку Кондрашева в ГКО. Он ее написал перед уходом на фронт. Черт знает, Петр Сергеевич, откуда берутся такие провидцы! Я тебе говорил: не люблю эдаких самодеятельных первооткрывателей. А вот прочел эту записку и ахнул. Знаешь, о чем писал? Мол, видит возможность использовать ракеты не только для полетов в космическое пространство, а и как средство доставки заряда, равного по мощности авиационной бомбе. Предлагал создать конструкторское бюро. Конечно, такую записку можно повернуть и против Кондрашева. Мол, разобиделся: наши не оценили, а вот немцы… Но ты бы прочитал, как он писал. Словно отрывал от души самое дорогое. Даже указывал: сейчас такой шаг — трагическая необходимость, вызванная вражеским нашествием. А сам-то был убежден: любое развитие науки и техники может служить только на благо людям… Записка по тем временам великая, но тогда, наверное, ей не могли придать серьезного значения. А знаешь, что все решило? — хитровато прищурился Суржиков. — Размышления, догадки — это вне науки. А решать должен факт. И тут важен каждый пустяк. Ну, вот, не историки, а твой покорный слуга обратил внимание на одну мелочишку. Когда мне документы показали, я и ткнул эту штуку историкам. — Он вскочил, гордо прошелся вокруг стола. — В списках у немцев против фамилии цифирка стояла. Спрашиваю: что это? Отвечают — код. Указывает, что этот самый пленный Кондрашев — офицер, старший лейтенант. А наш-то рядовой. А-а! Вот тут-то они и начали все обратно крутить. И раскрутили. Этот Лютиков, что шум поднял, до этого не допер.

Петр Сергеевич задумчиво почесал усы, неожиданно сказал:

— А может быть, допер?

Николай Евгеньевич сразу остановился, прищурился, его холеная округлая щека дернулась:

— Полагаешь? А-а, черт! Да ведь все может быть! Честно говоря, я и сам удивился: Лютиков этот — специалист по горному делу, а полез во все это, да так настырно. Сигнализирует, черт бы его побрал, яростно так! Ты что, его знаешь?

— Встречался.

— Слушай, Петр Сергеевич, я не спрашивал, а тебе-то это зачем?

— Вот тут-то и может лежать отгадка того, о чем мы сейчас, — вздохнул Валдайский. — Моя жена — геолог и геохимик. Кондрашев был ей близким человеком. Она твердо убеждена: его оклеветали. Вот и просила помочь ей узнать: кто бы это мог? Если это не однофамилец, а тот Лютиков, то вполне может быть, жена права. Но что-либо утверждать я боюсь. Я только размышляю…

— Ясно, — кивнул Суржиков и заходил по ковру; это сразу напомнило Петру Сергеевичу, как расхаживал Николай Евгеньевич в хорошо натопленной избе босиком по медвежьим шкурам и делился с ним сокровенным; он и сейчас, наклонив набок крупную голову, заговорил сердито: — Вот этого я более всего не люблю! Все мы не без греха. Бывает, заиграешься: одному ножку подставишь, да ведь что поделаешь — тесновато случается на одной дорожке. Мне вот сейчас по шее дали. Сам знаешь. Но еще, как говорят, не вечер. Ворвань хоть и силен и меня моложе, но когда-нибудь и подставится. Я ведь ему этой игры не спущу. И не потому, что так уж нужно мне директорство, а чтобы и он знал: в наших делах выигрыша не бывает. Истинно только одно — результаты. Научные результаты. Они у Ворваня есть, он не бездарь какая-то, а институт ему вести рано. Не дорос. Но захотел. Я ему еще это напомню. Но это наши бои. Местного значения, так сказать. Без них, может быть, мы и закисли бы. А соперничество побуждает острее ощущать жизнь. Однако же, чтобы клеветать! — Суржиков указал на стол, где лежали бумаги, и презрительно сморщился: — Да еще на покойного. Мерзость! Я лично такому руки не подам.

Петр Сергеевич слушал его и неожиданно представил, что здесь, в этой комнате с добротной мебелью, коврами, книжными шкафами, картинами на стене, находится Кондрашев, худощавый, в затертом костюме с обвисшими, закругленными лацканами пиджака, в кашне, обмотанном вокруг шеи, он робко улыбается, слушая, как они о нем говорят.

Наверное, Петру Сергеевичу это легко было представить, потому что он и прежде много думал о Кондрашеве, знал: тот был всего лишь инженером, но однажды, в молодости, занявшись жидкостными реактивными двигателями, преодолел барьер невозможного, и перед ним открылось многое из того, что так и осталось тайной для других, которые потратили на те же поиски немало труда и времени. Кондрашев оказался впереди них, его воля, разум, весь склад его мысли, объединившись в нечто цельное, осуществили прорыв в еще молодой науке, внеся в нее новизну, которая так пригодилась людям совсем иного поколения, на новом этапе разрабатывавшим те же идеи преодоления земного притяжения. Ну а если бы его не убили в сорок первом? Если бы он остался жив и стал бы таким же известным ученым, как Суржиков? Неужто и он бы думал о том, кому и как подставить ножку, с кем свести счеты? Неужто думал бы?