Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 43)

Отец говорил это, постукивая толстым пальцем по краю стола, в интонации его сквозила ирония, и Виталий никак не мог определить его истинного настроения; ведь он помнил, как счастлив был отец, получив институт, верил — многое сможет теперь сделать, да и работал четко, держал все нити в руках, ни одно институтское событие не проходило мимо него, не ускользало от его пристального внимания; при внешней неспешности, даже вальяжности он умел поспевать всюду. Может быть, отец уверен, что самого худшего не произойдет?.. А если произойдет?

Вот тут-то Виталию и в самом деле становилось страшно; он хорошо понимал, что быстро прошел свой путь наверх благодаря не только своей работоспособности — ох, сколько работоспособных людей ничего не добиваются! — а и при помощи отца, который подвигал его со ступеньки на ступеньку тонко, ненавязчиво; все дела с Виталием решались, когда Суржикова-старшего, как правило, не было в Москве, но Виталий знал — все готовил отец.

Если произойдет? Это будет сильный удар.

И наступил день, когда должно было быть вынесено окончательное решение; заседание назначили на три часа дня, и к этому времени Виталий приехал в родительский дом, чтобы вместе с матерью ждать отца.

Клавдия Никифоровна была молчалива, замкнута, занималась на кухне своими делами, потом села к телевизору, включила учебную программу, там шла передача об Островском; Виталий посидел рядом с матерью, но не смог сосредоточиться, плохо понимал, что, собственно, происходит на экране, да он и смотрел рассеянно. Его воображению представлялся зал, похожий на тот, что бывает в народном суде, люди за столом во главе с председательствующим, а перед ними отец в качестве ответчика; но ему никак не удавалось представить его робким, покорно отвечающим на строгие вопросы; сколько Виталий помнил — отец всегда был уверен в себе, даже когда что-либо просил, это скорее походило на приказ. Что они могут ему сделать? Что?

В школе Виталий однажды завелся с учительницей физики; может быть, он вел себя слишком высокомерно, потому что дома начитался книг из отцовской библиотеки, знал физику прекрасно и щеголял своими знаниями. Учительница была молоденькая и своенравная, Виталий подкинул ей пару вопросов, она не сумела ответить, у нее не хватило ума сказать: «Это я вам объясню завтра…» Тогда Виталий бросил презрительное: «Сами не знаете, а учите». И началось: как контрольная — двойка, как домашнее задание — двойка. Отец взял его тетрадь, перелистал, сказал: «Ну, пойдем в школу, я на нее посмотрю». Они двинулись в приемный для родителей день: к физичке была очередь, родители подходили, говорили с ней ласково и заискивающе: еще бы — отметка шла в аттестат. Отец и Виталий выстояли очередь; отец положил перед учительницей тетрадь, сказал спокойно:

— Вы сможете на педсовете объяснить эти двойки?

Она вспыхнула, покраснела; не привыкла к такому тону: кинула взгляд на Виталия:

— Может быть, мы поговорим без вашего сына?

— Почему же? — усмехнулся отец. — Он ведь учится, а не я. И учится не только физике, но и справедливости.

— У меня есть свои резоны.

— А вот этого я не желаю слушать. Есть один резон: знания. Мы договоримся так: если вы поставите сыну отметку, которая не будет соответствовать его знаниям, мы будем ее опротестовывать. В качестве доказательства я предъявлю на педсовете эту тетрадь. Она пока полежит у меня. А с сегодняшнего дня он заведет новую.

Учительница расплакалась. Но отец даже не взглянул на нее, подтолкнул Виталия к двери и только, когда они вышли, дал сыну такой подзатыльник, что тот едва не ткнулся носом в фонарный столб.

— И вот что, паскудник, запомни: никогда не высовывайся ради бахвальства!

С того дня физичка ни разу не называла Виталия по имени, не отвечала на его приветствия, но в аттестате у него красовалось «отлично».

Виталий сидел рядом с матерью, по телевизору передавали «Новости», и в это время раздалось от порога:

— Почему же без света?

Сразу вспыхнула люстра, отец стоял в сером костюме с желтой папочкой в руках; он повертел ее и небрежно швырнул на диван.

— Ну, как? — выдохнула мать.

Он не ответил, пошел в ванную, пустил воду, стал мыть руки и крикнул:

— Ужасно есть хочу! Накрой, Клава, на стол.

Мать побежала в кухню и быстро оттуда вернулась с подносом. Отец снял пиджак, аккуратно повесил на спинку стула, сел за стол, сказал спокойно:

— Отвесили строгача. Рекомендовали снять с должности директора. Формулировка такая: за беззаконное использование государственных средств и нарушение партийной этики.

Николай Евгеньевич поел, отодвинул тарелку, задумчиво посмотрел на мать и Виталия, заговорил негромко:

— Ничего страшного не случилось. Можно жить, можно работать. Лабораторию у меня никто не забирает, знания тоже. Не будет только директорских хлопот. Суржикова в науке знают, и он в ней не исчезнет. Поэтому я бы хотел, чтобы наша маленькая, но сплоченная семья все понимала правильно: никакой катастрофы нет. Есть борьба, есть движение, и есть старая философская истина: поражения укрепляют дух, победы ослабляют. Вот это мы будем помнить.

Мать неожиданно метнулась к нему, обняла за шею, поцеловала.

— Я люблю тебя, Николай, — горячо прошептала она. — Я тобой горжусь.

Она произнесла эти напыщенные слова так искренне, что Виталий понял: она и в самом деле гордится сейчас отцом, и тот тоже это почувствовал, глаза его едва заметно повлажнели, но он все же справился с собой, сказал серьезно:

— Я от тебя другого не ожидал, Клава.

После этих слов отец спустил с плеч подтяжки, расстегнул ворот рубахи; чувствовалось, что напряжение, в котором он был последние дни, отпускает его, и Николай Евгеньевич расслабился, постучал полным пальцем по краю стола, сказал теперь уже весело:

— А не поехать ли нам, Клава, в Кисловодск? В марте там прелесть. Если Виталий пожелает… Давайте обдумаем этот вояж.

Мать рассмеялась, обрадовалась, заговорила быстро:

— Ну, конечно, конечно, поедем! Если удастся, в «Красные камни». Помнишь, Коля, как нам было там весело? Я очень, очень люблю Кисловодск.

А Виталий сидел и не понимал, чему они оба радуются: ведь пришла беда, отец потерпел поражение из-за какого-то мозгляка, которого подсунул ему Ворвань. Что бы отец с матерью ни говорили, как бы ни показывали, что им сейчас хорошо, на самом деле все ужасно скверно. Потеря директорского поста — дело непростое, многие сейчас захотят свести с отцом счеты, ведь в институте у него не только друзья, да и Виталий потеряет немало, до сегодняшнего дня кое-кто косо поглядывал на него, понимая, что голыми руками его не возьмешь, а теперь вот неизвестно, как все это для него обернется… Неужто эта отцовская бодрость не наигранная? Что-то трудно в это поверить. А может быть, пока работала комиссия, он устал от ожидания наказания, устал давать всевозможные объяснения и сегодняшнее решение воспринял как освобождение от всех волнений, от мучительной неопределенности. Во всяком случае, Виталию было не до веселья, он был зол, хотя и старался скрыть это, улыбался, говорил отцу ободряющие слова, тоже делал вид, что ничего особенного не произошло.

Виталий не пошел на другой день на работу, зная, что весь институт гудит, смакует новость; пусть выйдут пары, пусть охладятся страсти, а о том, что они бушевали в лабораториях, он догадывался по бесконечным звонкам, но не снимал трубки, потом вообще выключил телефон. К вечеру, намаявшись дома, решил: ну, вот сегодня и надо поехать к Скворцову, поговорить с ним с глазу на глаз, пусть уж все вертится в одном клубке, пусть все неприятности пролетят разом.

Он прикинул, когда Скворцов возвращается с работы, поехал к его дому, загнал машину во двор и поставил ее у арки так, чтобы никто не мог подъехать к подъезду.

Стоял вечер, насыщенный запахами талых снегов; в город днем врывались теплые ветры, огромные сугробы на газонах оседали под их натиском, дороги стали мокрые и грязные, но к вечеру подмораживало и в воздухе держалось что-то пьянящее, тревожащее душу.

Ждать Виталию пришлось недолго. Он увидел, как вспыхнули фары зеленых «Жигулей», чтобы высветить гладкую наледь под аркой, и тотчас погасли: машина осторожно въехала во двор и остановилась. Тогда Виталий не спеша вышел навстречу, почувствовав боевой холодок под сердцем; это ощущение знакомо было ему с детства, оно возникало всегда, когда он решался на драку, и сейчас он внутренне усмехнулся, вспомнив об этом.

Скворцов опустил стекло, высунулся из машины.

— В чем дело? — негромко спросил он.

— Придется выйти, — ответил Виталий.

Он стоял, широко расставив ноги, наблюдая, как Скворцов вылезает из машины; во дворе было светло от фонарей, и Виталий хорошо видел растерянность на лице Скворцова.

— Что случилось? — спросил Скворцов.

— Разговор пойдет об Анне, — сказал Виталий. — Странно, не правда ли, что мы до сих пор об этом не поговорили?

— Действительно, странно. Но в мире много странностей.

Тогда Виталий увидел — этот парень спокоен, никакой растерянности на его лице уже нет, он собран, уверен в себе: видимо, понял, что может сейчас произойти. Виталий молчал, и Скворцов спросил:

— Вам что-нибудь от меня нужно?

— Да, — твердо сказал Виталий. — Аня ушла из дому, но она могла бы вернуться. И вернулась бы… Но тут влезли вы и все к чертовой матери разрушили. Вам нравится разрушать?