Иосиф Герасимов – Конные и пешие (страница 45)
А на следующий день она встала с головной болью, поехала в лабораторию. Там шел демонтаж оборудования, его должны были перевезти теперь в новое помещение; приборы хрупкие и дорогие, и Анне надо было следить самой, как их разбирают и упаковывают. Слесари у них скверные, за работу, которую они и так должны делать, выпрашивают спирт; сколько об этом шумели, говорили — ни черта не помогает; однажды Аня побежала жаловаться к главному инженеру, тот ее внимательно выслушал, посочувствовал и тут же дал совет:
— А вы им, Анна Васильевна, все же спирту дайте. А то ведь ничего не сделают. Это я вам точно говорю. Я тут бессилен. Хорошего слесаря для института днем с огнем не найдешь. Все хорошие на заводах. У нас же те, кого оттуда повыгоняли. Есть даже из жилуправления. Что делать? Вы им только сначала посулите, а дайте после того, как закончат. Иначе перепьются раньше времени.
Аня вошла в комнату, когда работа шла вовсю, трудилось довольно много народу, сначала она удивилась — откуда столько набралось, потом вспомнила: вчера один из новых аспирантов, высокий, широкоплечий парень из Грузии, пообещал привести своих товарищей, заверил: «У меня тут, в институте, земляки есть. Все будет сделано, Анна Васильевна!»
Аня направилась в дирекцию: нужно было подписать целую кипу бумаг. Но до дирекции не дошла, ее окликнули. Андрей Бодров приближался к ней, торопливо семеня ногами, ей даже показалось, они у него заплетаются. Вид у Бодрова был нездоровый, на лбу и на щеках выступили пятна.
— Я к тебе! — крикнул он еще издали, а когда подошел, дернул себя за галстук, да, видимо, очень сильно, потому что сразу же вытянул шею, тут же пригладил лацканы кожаного пиджака.
«Ну вот, — подумала Аня, — конечно же, у него что-то случилось. Сразу я и понадобилась».
— Здравствуй, — сказала она. — Вид у тебя далеко не победительный.
— Не надо издеваться, хорошо? — тихо сказал он. Ане сразу стало его жалко, все-таки у него двое детей, он из кожи лезет, чтобы как-то упрочиться в жизни.
— Хорошо, — согласилась она. — Тебе нужен совет или помощь?
— Не знаю, — сказал Бодров и вздохнул. — У тебя есть пять минут?
— Если они тебе так нужны, то есть.
Они неторопливо пошли рядом по коридору.
— Ну, рассказывай, — приободрила она.
— Боюсь, ты оказалась права, — сказал он, и чувствовалось, ему нелегко дались эти слова. — Ворвань откомандировывает меня на полгода в Тулу. Говорит, нам нужен их опыт. Но тут что-то не то… Я помню твои слова. Помню, как ты говорила: он от меня избавится. Может быть, он тебе сам об этом сказал?
— Ты с ума сошел! — воскликнула она. — Разве Ворвань будет этим со мной делиться? Просто об этом мог бы догадаться любой, кроме тебя.
— Неправда! — Он остановился, и лицо его зло перекосилось. — Он к тебе особо расположен… Особо! воскликнул Бодров. — Ты получаешь лабораторию. Ты! А не я! Хотя мне было обещано… Ты хочешь сказать: все это просто так? Да?
Аня даже не рассердилась, таким он показался ей жалким, она только усмехнулась:
— Прежде я думала, ты просто глуповат, а теперь вижу — ты еще и испорченный мальчишка.
— Ладно, — сказала Бодров, стиснув зубы, пытаясь сдержаться. — Ладно, — повторил он уже спокойнее, — я шел к тебе не ругаться.
— Тогда выкладывай, с чем шел.
— Ты имеешь на него влияние. Я не могу в Тулу… У меня семья. Это мотаться между двумя городами, жить на два дома. И потом… потом. Я ведь теперь понимаю: командировка — только повод. Потом он придумает что-нибудь другое… Ну, поговори с ним, очень тебя прошу, поговори. Он послушает тебя…
Но Аня твердо знала: начни она этот разговор, Ворвань ее просто-напросто оборвет и скажет — это не ее дело. Он нашел один из вариантов избавиться хоть на время от Бодрова, причем никто придраться не сможет. Научная командировка — это благородно. Тут возможна и совместная работа. Во всяком случае, Андрей Бодров не будет крутиться перед глазами, а сторонники Суржикова воспримут это хорошо, их не так уж мало в институте, когда-то именно Суржиков комплектовал ученый совет, и многие из его членов обязаны бывшему директору. Ворваню надо продолжать вести свою игру, показывать, как он ратует за Суржикова, ведь он отдал ему не лабораторию, а целый отдел. Но как это объяснить Бодрову?
— Знаешь, Андрей, — тихо сказала она, — ничего из этого не выйдет. Ему нужно, чтобы ты хоть на какое-то время исчез из института… Я ведь тебя действительно об этом предупреждала. Ты не поверил. Поверь хоть сейчас… А если не хочешь в Тулу, попытайся найти место. Но я не очень уверена, что тебя допустят к конкурсу где-нибудь в другом институте. Никому не нужны склочники, все хотят жить спокойно…
— Но разве я склочник? Правота-то на моей стороне. Суржикова ведь сняли.
— Ну и что? Его сняли, но он остался. Попроси Ворваня сам: пусть он позаботится, чтобы тебя вернули в лабораторию Суржикова. Но я сомневаюсь, что он за это возьмется.
— А ты говорить с ним отказываешься?
— Бесполезно.
Тогда Бодров шагнул вперед, преградил ей дорогу; щеки его задрожали, глаза стали маленькими, словно мгновенно опухли веки, он так сжал кулаки, что она подумала: он может ее сейчас ударить.
— Ты, — не проговорил, а прошипел он. — Ты! Я когда-то… Я думал. Только ты поймешь… только… А ты, как и он, как все они… Ты выскочила замуж за этого подонка Виталия, потому что у него папа. А когда этот самый папа задымился… Ведь я его поджег! Я по-честному, в открытую! Он задымился, и ты этого Виталия бросила. Ты его турнула! Ну, теперь скажи мне еще раз: ты — светлый огонек, а я — мутная дрянь, которая лезет не в свои дела. Ну, скажи! Ты посмотри на себя! Посмотри! — вскрикнул он, губы его скривились. — Все вы… — выдохнул он, махнул рукой и пошел от нее, все убыстряя шаг.
Она понимала — это был приступ отчаяния, понимала — все сказанное им несправедливо, хотя ее поступки можно истолковать и так; ей хотелось окликнуть его, остановить, сказать, что, если уж он дошел до такого состояния, она и в самом деле пойдет к Ворваню, будет его упрашивать, умолять, но не могла произнести и слова, голова кружилась, она сделала нетвердый шаг, чтобы прижаться к стене.
Сколько Аня так простояла, не помнила, ее окликнула секретарь директора:
— Анна Васильевна! Что с вами? На вас лица нет!
— Голова, — прошептала она. — Боль… ужасная боль…
— Идемте!
Секретарь была крепкая женщина, закинула Анину руку себе за шею, обхватила ее за талию и так доволокла до приемной, усадила на диван, кинулась к столу, достала таблетки, налила воды в стакан.
— Выпейте! Может, «скорую» вызвать?
— Нет, нет, не надо.
Аня взяла сразу две таблетки, разжевала их, прикрыла глаза, откинулась на спинку стула.
— Сейчас пройдет, — прошептала она.
Перед глазами все еще стояло перекошенное от бессильной злобы лицо Андрея Бодрова, и звучали слова, летящие плевками ей в лицо. «Как же так можно? — думала она. — Так беспощадно, так зло…»
Аня почувствовала себя беспредельно усталой, совсем разбитой, угнетенной; уж очень много сразу на нее навалилось, будто гигантская глыба обрушилась на плечи и придавила к земле, а она дергалась под ней, пытаясь выползти; ей было больно и тоскливо, и она едва сдерживалась, чтоб не расплакаться.
«Алешенька, — мысленно прошептала она. — Да я брошу все к чертям! Всех этих суржиковых, ворваней, бодровых, всех, всех. Брошу и буду только с тобой… Только с тобой!» От этой мысли ей стало легче, она прижала пальцы к вискам, открыла глаза. Секретарь печатала на машинке и поглядывала на нее. Аня встала, надо было идти…
Когда она возвращалась в свою лабораторию, ей навстречу выполз из холла Сенька Верста — так звали одного из институтских слесарей. Он был и в самом деле высок, широкоплеч, носил большие очки, его легко было принять за научного сотрудника, даже халат на нем был новый, синего цвета. Сенька дыхнул на нее перегаром, сказал ласково:
— Перетаскиваться сегодня будем, Анна Васильевна? К вашим услугам. Три пузырька этанольчика, в смысле ректификата. Это уж по знакомству.
Ее вдруг взорвала его кривая наглая ухмылка. Аня сделала шаг в сторону, чтобы обойти его, бросила резко: — Обойдетесь!
— Уж никак, Анна Васильевна, — снова ухмыльнулся Сенька. — Приказ, конечно, есть. Но ведь мои ребята и уронить что-нибудь могут. Это подороже станет, чем три пузырька.
— А ваши ребята, — зло сказала она, — перетаскивать не будут. Не допущу! Советую: загляните к нам в лабораторию, посмотрите, какие люди там у меня трудятся. Еще одно слово — и я кликну их. Сведут к дружинникам. За счастье будете считать, если только пятнадцатью сутками отделаетесь. Вот так-то!
В это время она услышала покашливание за спиной, обернулась и увидела Ворваня. Он подошел к ней, сказал сурово:
— Это не ваши заботы, Анна Васильевна. Всего на себе не утащишь. Я отдам распоряжения. А вы садитесь-ка за обзор. Пока слесари переносят приборы, чтобы я вас тут не видел…
И произошло нечто необычное: будто рядом ударила беззвучная молния и магниевой вспышкой высветила неподвижные глаза Ворваня, его лицо, черные волосы и черный костюм, и при этой вспышке Аня словно бы заново увидела этого человека; все как-то объединилось вместе: и недавние выкрики Бодрова, и гнев Алеши, когда он с яростью говорил, что из-за таких вот, как Ворвань, они уродуются на заводах, что-то еще, давно в ней копившееся, и она вдруг вскрикнула: