Иона Ризнич – Ломоносов (страница 40)
Академическая гимназия и университет
Академическая гимназия – первое общеобразовательное среднее учебное заведение в России для мальчиков из свободных сословий – была учреждена еще в 1724 году Петром Первым одновременно с самой Академией. Помещалась она на Троицком подворье на Фонтанке. Ломоносов был инспектором гимназии в 1758–1765 годах. В 1759 году он составил «Регламент» гимназии.
Гимназический курс был рассчитан на 7 лет, после чего ученик мог быть переведен в Академический университет. Обучающиеся за счет государства обязательно должны были пройти весь курс, а те, кто учился платно, могли ограничиться лишь частью предметов, по их выбору. «Всякий, кто желает отдать для обучения в Академическую гимназию своего сына или ребенка, находящегося под его опекой, должен, независимо от того, дворянин он или нет, представить его в Канцелярию Академии наук при доношении, в котором указать имя представляемого, пол, место и год рождения, а также то, чему он желает обучаться, на казенный или на свой счет, и чему обучался до этого», – рекомендовал Ломоносов.
В гимназии преподавали латынь, немецкий и французский языки, русскую словесность, историю, географию, математику, естественные науки, рисование.
Из документов ясно, с какой заботой Ломоносов относился к студентам. Он лично проверял классы и спальни, следил за чистотой, делал строгие выговоры распорядителям, если оставался чем-то недоволен. Не раз распоряжался выдать студентам денег из собственных средств – на одежду, на еду.
Кормили учащихся сытно: «В мясные дни кроме знатных праздников в обед три кушанья – щи, мясо и каша, а в ужин два из вышепоказанных, вместо щей для перемены варить кашицу из солонины или овсяной либо яшной [100]суп, а в праздничные дни сверх того баранина или говядина, жаркое или окорок, в постные же дни вместо щей варить для них горох, грибы, снетки или кашицу из просольной рыбы, а в дешевую пору и свежую; а другое кушанье вареную рыбу или жареную, а именно осетрину, белужину, штокфиш [101]и прочее, третье каша с постным маслом, причем употреблять поваренные овощи, капусту, лук, репу, морковь и редьку; также довольствовать их ему своим печеным хлебом и кислыми щами. Все помянутые припасы употреблять здоровые, а не затухлые, вонючие или гнилые».
Следя за тем, чтобы обучающиеся не нуждались, Ломоносов в то же время не допускал и никаких вольностей. Дисциплина в гимназии была строгой, детей часто наказывали за провинности. Зато отличившихся премировали – шпагами с позолоченным эфесом.
«Гимназия является первой основой всех свободных искусств и наук, – писал Ломоносов. – Из нее, следует ожидать, выйдет просвещенное юношество: молодые люди должны приучаться там к правильному образу мышления и добрым нравам. Правила и примеры прилежания, постоянства и честности, в особенности же внушения страха божия, как начала премудрости, столь же необходимы в Гимназии, как и ежедневная пища. Это может быть с желаемым успехом приведено в исполнение и введено в круг обычной жизни не иначе, как при помощи твердо установленных основных правил и точного их соблюдения. Когда закон не исполняется, он бесполезен: сила законов не в их множестве, а в точном их усвоении». [102]
Гимназия работала как интернат: родители отдавали туда своих детей на семь лет и давали расписку в том, что не станут их требовать обратно ни под каким видом.
«В Академическую гимназию не должны быть принимаемы лица, положенные в подушный оклад, и в особенности крепостные люди», – писал Ломоносов, но тут же делал оговорку, что помещик может отдать для обучения «кого-либо из своих людей в Гимназию по причине его особой сообразительности и одаренности», но в этом случае он «должен освободить его навечно» и до следующей ревизской сказки уплачивать за него подушную подать.
Ломоносову очень хотелось, чтобы юноши из самых разных слоев общества могли получить качественное образование. «Точно таким же образом должны приниматься в Гимназию на жалованье и положенные в подушный оклад дети посадских людей, государственных и дворцовых крестьян при наличии особых способностей и охоты к учению и если посадское общество, округ или родственники обязуются уплачивать за них подушную подать до новой ревизии, при которой они должны быть вычеркнуты из подушных списков, – писал он в проекте гимназического Регламента, присовокупляя: – Против этого не должны быть предубеждены обучающиеся в упомянутой Гимназии юные дворяне, ибо науки являются путем к дворянству, и все идущие по этому пути должны смотреть на себя как на вступающих в дворянство. …На военной службе числятся и дворяне и недворяне, так нечего стыдиться этого и при обучении наукам».
Логичен вопрос: а были ли случаи поступления в Академическую гимназию крестьян? Да, в документах сохранились сведения о приеме «по челобитью Архангелогородской губернии Двинского уезда Курастровской волости крестьянина Осипа Дудина» его сына Петра Дудина для обучения математике, рисовальному художеству и французскому языку «на его коште». Вспомним: Осип Христофорович Дудин из Холмогор был прекрасным резчиком по кости, именно в доме Дудиных Ломоносов разжился первыми учебниками. Теперь Осип Христофорович перебрался в Петербург, где снял дом на Большой Морской улице и получил в городе известность, как хороший мастер. Он искусно вырезал шахматы, табакерки, рукояти ножей, браслеты, шкатулки, табакерки, гребни. Его изделия пользовались большим спросом.
В Государственном Эрмитаже хранится костяная кружка с профильными медальонами Петра Первого и его преемников, выполненная Осипом Дудиным, а также шахматы, выточенные для наследника царского престола великого князя Павла Петровича.
В протоколах Академии наук от октября 1757 года есть сведения, что в Кунсткамеру у Дудина была куплена мамонтовая кость «великой курьезности кривизны», за которую Дудину было выдано за каждый фунт по рублю.
Ломоносов чувствовал себя многим обязанным Дудиным. И вот теперь, хотя составленный им Регламент был одобрен, но принятие его задерживалось, а по старым правилам детей из сословий, «положенных в подушный оклад», в гимназию не принимали, он приложил все свое влияние, чтобы Петра Дудина взяли в ученики. А Ломоносов умел добиваться своего!
Из документов ясно, что ученый пристально следил за обучением Петра Дудина и через некоторое время изменил порядок его занятий, дав распоряжение, чтобы рисованию Дудин обучался не в гимназии, а в Рисовальной палате «после полудни», утренние же часы он должен был посвящать «наукам» в гимназии. Обучившись, Петр продолжил дело отца, но теперь он писался уже не крестьянином, а купцом.
Всемирная слава и ее изнанка
К концу 1750‐х годов Ломоносов получил признание не только в России, но и во всем мире. Он стал руководителем Исторического собрания, Географического департамента, Академического университета и Академической гимназии.
В 1760 году Шведская королевская академия наук избрала Ломоносова своим почетным членом. Четыре года спустя он стал почетным членом Академии наук Болонского института. Им восхищались лучшие умы Европы!
Казалось бы, Ломоносов мог пребывать в полном собой довольстве. Он достиг того, что в XVIII века называли «щастьем» – именно так, с буквы Щ, писали это слово, подразумевая вовсе не состояние души, а чины и богатство.
«…Щедроты государыни превзошли все мои надежды и все заслуги. 16 марта 1753 года всемилостивейшая императрица пожаловала мне в Ингрии [103]226 крестьян с 9000 югеров [104](принимая за югер площадь в 80 сажен [105]в длину, 30 в ширину) земли, так что у меня достаточно полей, пастбищ, рыбных ловель, множество лесов, 4 деревни, из коих самая ближняя отстоит от Петербурга на 64 версты, самая дальняя – на 80 верст [106]. Эта последняя прилегает к морю, а первая орошается речками, и там, кроме дома и уже построенного стеклянного завода, я сооружаю плотину, мельницу и лесопилку, над которой возвышается самопишущая метеорологическая обсерватория, описание которой будущим летом с божией помощью я опубликую», – хвалился он в письме к Эйлеру.
Но, несмотря на это, в душе Ломоносова покоя не было. Как любой получивший известность человек, он сделался мишенью для злобных выпадов посредственностей. И они его больно задевали! «Меня тревожит наглость рецензентов, которые с язвительностью Теона наперерыв терзают мои рассуждения, – признавался он. – Все это заставляет меня не без основания подозревать, что тут таится нечто, и столь незаслуженные и оскорбительные поклепы на меня распространяются коварными усилиями какого-то заклятого моего врага». А врагов у Ломоносова хватало! Увы, вспыльчивый нрав приносил ему в течение всей его жизни немало хлопот. Но Ломоносов относил все только за счет людской зависти. «… Я восемь же лет заседаю в Канцелярии (не для того, чтобы начальствовать, а чтобы не быть под началом у Тауберта [107]), то эта сволочь неизменно старается меня оттуда выжить», – гневался он.
Из его писем видно, что Ломоносов выписывал из-за границы множество журналов и негодовал, находя в них недобросовестную критику своих работ. Он писал Эйлеру: «Издатель лейпцигского “Журнала естествознания и медицины” не столько из стремления к истине, сколько по недоброжелательству напал на мои труды и, плохо поняв их, обошелся с ними как нельзя хуже. Пример вышеозначенного рецензента увлек многих других, и они с яростию восстали против меня, а именно: Фогель в своей “Медицинской библиотеке”, издатель “Гамбургского магазина” и некто Арнольд из Эрлангена, о диссертации которого я читал недавно благоприятный отзыв в гамбургской газете».