Иона Ризнич – Ломоносов (страница 15)

В письмах Корфу он постоянно ругал его. Если ориентироваться на описания Генкеля, то может сложиться совершенно чудовищный образ будущего ученого. Генкель писал про Ломоносова: мол, он – «человек не очень доброго нрава и предан пьянству»; «произносил против меня разные неприличные слова». Что «он в страшно пьяном виде шатался по улицам и, проходя мимо моего семейства, был очень дерзок и невежлив»; а вдобавок «ужасно буянил в своей квартире, колотил людей, участвовал в разных драках в винном погребке». Генкель жаловался, что «Ломоносов со злости изрубил и изорвал на мелкие кусочки» изданные им книги. Забыв упомянуть, что книги эти принадлежали самому Ломоносову и что причиной столь дерзкой выходки стало неприятие Ломоносовым устаревших теорий Генкеля.

Якобы даже на улицах русский студент преследовал берграта «с коварной целью напасть… и нанести… побои», да еще при этом клялся, что будет мстить немецкому ученому «при всяком удобном случае». Генкель специально подчеркивал, что поступки молодого человека «происходят не от слабости характера, а от умышленной злости». Вишенкой на торте служат обвинения в том, что Ломоносов «поддерживал подозрительную переписку с какой-то марбургской девушкой» – то есть с собственной женой, пусть даже еще и не венчанной. Однако даже злобный Генкель вынужден был признавать, что занятия русских студентов металлургией идут успешно и знания Ломоносова на должной высоте.

Не ограничиваясь жалобами, Генкель принялся мелочно мстить. Так он приказал Ломоносову растирать, то есть измельчать, ядовитые вещества. Некоторое время Михайло работал, потом у него запершило в горле, он раскашлялся и покинул лабораторию. Это показалось Генкелю оскорбительным, и он вовсе запретил русскому студенту посещать занятия. Сохранилось письмо, написанное Ломоносовым Генкелю на латыни в конце 1739 года, в котором он пытается объясниться и наладить отношения:

«Мужа знаменитейшего и ученейшего, горного советника Генкеля Михайло Ломоносов приветствует.

Ваши лета, Ваше имя и заслуги побуждают меня изъяснить, что произнесенное мною в огорчении, возбужденном бранью и угрозою отдать меня в солдаты, было свидетельством не злобного умысла, а уязвленной невинности. Ведь даже знаменитый Вольф, выше обыкновенных смертных поставленный, не почитал меня столь бесполезным человеком, который лишь на трение ядов был бы пригоден. Да и те, чрез предстательство коих я покровительство Всемилостивейшей Государыни Императрицы Нашей имею, не суть люди нерассудительные и неразумные. Мне совершенно известна воля Ее Величества, и я, в чем на Вас самих ссылаюсь, мне предписанное соблюдаю строжайше. Но то, что Вами сказано было в присутствии сиятельнейшего графа [39]и прочих моих товарищей, терпеливо сносить никто мне не приказал. Понеже Вы мне косвенными словами намекнули, чтобы я Вашу химическую лабораторию оставил, того ради я два дня и не ходил к Вам. Повинуясь, однако, воле Всемилостивейшей Монархини, я должен при занятиях присутствовать; почему желал бы знать, навсегда ли Вы мне в сообществе своем и люблении отказываете и пребывает ли все еще в сердце Вашем гнев, не важною причиною возбужденный. Что ж до меня надлежит, то я готов предать все забвению, повинуясь естественной моей склонности. Вот чувства мои, которые чистосердечно пред Вами обнажаю. Помня Вашу прежнюю ко мне благосклонность, желаю, чтобы случившееся как бы никогда не было или вовсе не вспоминалось, ибо я уверен, что Вы в учениках своих скорее друзей, нежели врагов видеть желаете. Итак, ежели Ваше желание таково, то прошу Вас меня о том известить.

Писал сегодня». [40]

Стипендия

Но отношения так и не наладились. А причиной тому были деньги. «Сколько совершенно незаслуженных оскорблений человек этот нанес мне…, особенно своими предосудительными для меня рассказами в городе о том, что я только хочу разбогатеть на русские деньги», – сетовал берграт. А между тем точно известно, что Генкель действительно наживался на российских студентах, отказывая им в выдаче денег, присылаемых из Петербурга. Он придумал хитрый план: Корф должен был высылать на каждого студента по двести рублей, но молодым людям сообщалось, что им отпущено только 150 рублей, а разницу имел право удерживать сам Генкель. Он присмотрел для студентов самые дешевые комнаты, рассчитал, сколько может стоить скудное пропитание «без пива, хлеба, масла и сыра», и счел, что ста пятидесяти рублей будет достаточно. Но денег студентам все равно не хватало, и тогда он выделенные Академией наук деньги выдавал им под видом ссуды, как бы из личного кармана. «Я уже имею к ним столько доверия, что они сами будут осторожнее и не станут тратить денег на пустяки» [41], – оправдывал эту замысловатую схему Генкель.

Осталось неизвестным, что именно считал прижимистый Генкель «пустяками». Однако когда в начале мая 1740 года Ломоносов обратился к нему с просьбой о прибавке денег к месячной сумме в 4 рейхсталера, на которую им «совершенно невозможно было себя содержать», Генкель категорично ответил, что если бы студентам «даже пришлось просить милостыню», он все же ничего им больше не дал бы.

Студенты не отступились и пришли домой к берграту. Ломоносов от имени всех трех вновь стал просить о выдаче им денег, но Генкель и на этот раз ответил гневным отказом. Сохранилось письмо Ломоносова на имя Иоганна Даниила Шумахера, где он подробно рассказал об этом происшествии, о «злости, алчности», «лукавом и завистливом нраве» Генкеля. Ломоносов писал: «…Когда я изложил ему наше бедственное положение и со всем смирением начал просить о выдаче назначенных нам денег, то он ответил только: ни одного пфеннига больше! А потом начал осыпать меня всеми ругательствами и проклятиями, какие только мог придумать, выпроводил меня кулаками из комнаты» [42].

А между тем деньги были! Ломоносов не забыл обиды и уже позднее из России инициировал разбирательство: сколько денег было переведено на содержание студентов, а сколько им выдано… И тогда Генкелю пришлось вернуть присвоенные деньги, и в 1746 году Академия выплатила Ломоносову не выданную ему вовремя стипендию – 380 рублей. Было бы и больше, но еще 150 рублей 11 копеек зачли в погашение числившегося за ним долга.

Уход из Фрейберга

Обиженный и разозленный Ломоносов в том же месяце покинул Фрейберг. Он отправился в Лейпциг, надеясь встретиться с русским дипломатом бароном Кейзерлингом, но неуспешно. Ему сказали, что Кейзерлинг уехал в Кассель. Ломоносов послал Шумахеру в Петербург письмо с жалобой на Генкеля и с объяснением причин своего отъезда, а потом поехал вслед на Кейзерлингом в Кассель – но посла и там не оказалось.

Тогда Ломоносов возвратился к семейству Цильх в Марбург. Там его ждали жена, дочь и незаконченное дело: подписанный брачный контракт еще не означал бракосочетания. На молодую женщину без мужа, но с ребенком соседи смотрели косо. Спустя несколько дней после прибытия Ломоносов обвенчался с Елизаветой-Христиной в марбургской реформаторской церкви. В книге регистраций сохранилась запись: «6 июня 1740 года обвенчаны Михаил Ломоносов, кандидат медицины, сын архангельского торговца Василия Ломоносова, и Елизавета Христиана Цильх, дочь умершего члена городской думы и церковного старосты Генриха Цильха».

Но медовый месяц продлился недолго: Ломоносов решил вернуться в Россию.

По всей видимости, его отношения с женой были страстными и противоречивыми. Оба обладали сильными характерами. Любовь бросала их в объятия друг к другу, а потом следовали ссоры, и влюбленные расставались. Ломоносов вспоминал, как «не простившись ни с кем, ниже с женой своей, одним вечером вышел со двора и пустился прямо по дороге в Голландию».

Добравшись до Франкфурта, он отправился водой в Роттердам и Гаагу, чтобы там встретиться с русским консулом. Но консул граф Головкин отказал ему в помощи. Тогда Ломоносов пошел в Амстердам, рассчитывая устроиться на какой-нибудь корабль, отправляющийся в Петербург, однако по какой-то причине этого не сделал. Возможно, причиной этой были слухи, приходившие из России: о смерти императрицы Анны, о последовавшем за ней перевороте…

Путь на родину

Надо сказать, что и в Европе в то время было неспокойно. Постоянно шли войны: война за польское наследство, первая Силезская война, война за австрийское наследство… А это значит, что воюющие страны остро нуждались в рекрутах. Для того, чтобы заполучить «пушечное мясо», годились любые способы. Довольно распространенным был прием, когда рекрутеры знакомились с молодыми людьми, приглашали их на пирушку, опаивали – и потом уговаривали подписать нужные документы. Протрезвев, бедолаги обнаруживали себя уже в казарме, новобранцами. Нечто подобное произошло и с Ломоносовым: он угодил в прусскую армию.

Прусский король имел особенное пристрастие к солдатам высокого роста. Вербовщики всеми правдами и неправдами старались заполучить на военную службу рослых парней. Ломоносова природа ни силой, ни телосложением не обидела.

В конце мая 1740 года, направляясь на родину, под Дюссельдорфом Михаил познакомился на постоялом дворе с группой прусских военнослужащих. Как потом вспоминал ученый, он «показался пруссакам годною рыбою на их уду». Друг и биограф Ломоносова Якоб Штелин передает с его слов следующий эпизод: «По дороге в Дюссельдорф зашел он на большой дороге в местечко, где хотел переночевать в гостинице. Там нашел он королевского прусского офицера, вербующего рекрутов, с солдатами и некоторыми новобранцами, которые весело пировали. Наш путешественник показался им прекрасной находкой. Офицер вежливо пригласил его без платы поужинать и попить в их компании. Они так напоили его, что на следующий день он ничего не мог себе припомнить, что происходило с ним в течение ночи. Проспавшись, увидел он только, что у него на шее красный галстук, который он тотчас же снял, и в кармане несколько прусских монет. Офицер же назвал его славным молодцом, которому, наверно, посчастливится в королевской прусской службе; солдаты называли его товарищем…