Иона Ризнич – Ломоносов (страница 14)
Фрейберг и ода «На взятие Хотина»
В середине лета 1739 года русские студенты переехали из Марбурга во Фрейберг. В то время там находился российский академик Готлоб Фридрих Вильгельм Юнкер, который дал яркое описание прибывших молодых людей, заметив, что «по одежде своей» они «глядели неряхами, но по части указанных им наук, как убедился я и господин берграт, положили прекрасное основание, которое послужило нам ясным доказательством их прилежания в Марбурге».
Юнкер рекомендовал, чтобы каждый из студентов сверх общей программы занялся бы изучением спецкурса. Один бы специализировался на рудах и других металлах, другой сосредоточился бы на разработке рудников и устройстве машин, а третий посвятил себя горнозаводским плавильным искусствам. По его мнению, на первое дело способнее всего был Рейзер, на второе – Ломоносов, а на третье – Виноградов.
Юнкер считался специалистом по соляному делу. Во время Крымского похода он находился при фельдмаршале Бурхарте Христофоре Минихе [33]в качестве историографа. Миних получил именной указ изучить местное соляное дело, и эту задачу он возложил на Юнкера. После того как тот исполнил поручение, его послали в Германию осмотреть тамошние соляные заводы. Так как Ломоносов знал способы поморского солеварения, то Юнкер решил использовать его в качестве помощника.
Ломоносов взялся за дело с энтузиазмом. Он переводил документы, касающиеся процесса добычи соли, внимательно изучал технологические процессы, путешествовал, спускаясь в шахты. И это привело к конфликту с Генкелем. По мнению немца, русский варвар должен был восхищаться европейской горной промышленностью, ну а Ломоносов обратил внимание на тяжелый труд рабочих и на эксплуатацию детей, которые на рудниках служили вместо «толчейных мельниц» и вынуждены были дышать ядовитой пылью, губя свое здоровье.
Зато Фридрих Вильгельм Юнкер был чрезвычайно доволен талантливым и активным студентом и охотно беседовал с ним на разные темы. Юнкер был культурным человеком, и беседы их касались не только горного дела, но и поэзии, как немецкой, так и зарождающейся русской. Именно Юнкер отвез в Петербург первую стихотворную оду Ломоносова «На взятие Хотина».
В августе 1739 года в ходе русско-турецкой войны сдалась на милость победителям турецкая крепость Хотин на реке Днестр. При этом было захвачено великое множество трофеев: «Неповрежденных, отлитых из превосходного металла 157 пушек различного калибра… 22 металлических мортиры… бесчисленное множество бомб, гранат, картечи, пороху и свинца. С 28 августа до 7 сентября в неприятельском лагере, на батареях и по дороге на Бендеры было собрано из разбросанной вражеской артиллерии 42 металлические пушки, 6 мортир, а всего 48 и в Хотине 179»[34]. В начале сентября того же года был заключен выгодный для России Белградский мир.
О победе этой писали даже немецкие газеты. Ломоносов в соответствии с правилами своего столетия сложил хвалебную оду императрице Анне, прославляя и мощь русского оружия. Впоследствии филологи назовут это произведение «исходной точкой русской словесности».
Ломоносов писал: «Ода, которую вашему рассуждению вручить ныне высокую честь имею, не что иное есть, как только превеликой оной радости плод, которую непобедимейшая нашей монархини преславная над неприятелями победа в верном и ревностном моем сердце возбудила. Моя предерзость вас неискусным пером утруждать только от усердной к отечеству и его слову любви происходит». [35]
Ода, наполненная самой велеречивой лестью в адрес императрицы Анны Иоанновны, не прошла незамеченной. Она вызвала при российском дворе довольно бурное обсуждение, причем нашли в ней как достоинства, так и недостатки. К последним придворные знатоки относили очевидную зависимость образов от принятых в немецкой поэзии. Но постепенно новый необычный стиль признали. Поэт Михаил Матвеевич Херасков в статье «Рассуждение о российском стихотворстве» 1772 года писал об оде Ломоносова на взятие Хотина: «Сие творение… оказало великое сего сочинителя дарование и обучило россиян правилам истинного стихотворения. Оно написано ямбическими стихами в четыре стопы; сменение стихов и мера лирических строф тут точно соблюдены, и к чести сего славного пиита признать должно, что сие первое творение есть из числа лучших его од».
К сожалению, первоначальный текст оды до нас не дошел: Ломоносов переписывал и совершенствовал оду несколько лет, добавляя выразительные образы и убирая недостатки. После смерти Анны Иоанновны ода была переименована в «Оду Блаженныя Памяти Государыне Императрице Анне Иоанновне на победу турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года». «Блаженные памяти» – фразеологический оборот, употребляемый при упоминании особо уважаемого покойника.
В окончательном варианте оды сражавшиеся на поле брани павшие герои словно на миг выступают из тьмы времен и произносят:
Не тщетно я с тобой трудился,
Не тщетен подвиг мой и твой,
Чтоб россов целый свет страшился.
Чрез нас предел наш стал широк
На север, запад и восток.
На юге Анна торжествует,
Покрыв своих победой сей.
Затем прошлое снова скрывается во мраке: «Свилася мгла, Герои в ней;/Не зрит их око, слух не чует». Это был совершенно новый для русской поэзии прием, возможно почерпнутый в немецкой лирике.
Одновременно с одой Ломоносов написал и «Письмо о правилах российского стихотворчества». Там он утверждал силлабо-тоническую систему стихосложения, полемизируя с самим Мелетием Смотрицким, автором знаменитой «Грамматики».
Хотя в этом письме Ломоносов ни разу имени Тредиаковского не упоминает, но по содержанию видно, что письмо это является ответом и на книгу Василия Кирилловича. Многие его положения он разделял, а с некоторыми спорил. «Российские стихи надлежит сочинять по природному нашего языка свойству, а того, что ему весьма несвойственно, из других языков не вносить», – утверждал Ломоносов, настаивая, что «российский наш язык не токмо бодростию и героическим звоном греческому, латинскому и немецкому не уступает, но и подобную оным, а себе купно природную и свойственную версификацию иметь может», а «российские стихи так же кстати, красно и свойственно сочетаться могут, как и немецкие».
Он дал определение стихотворным размерам – ямбу, анапесту, хорею, дактилю, привел примеры их применения. Полемизируя с Тредиаковским, он привел примеры мужских и женских рифм [36], причем призывал их чередовать, сочетать, в доказательство используя свои же удачные строки:
«Никогда бы мужеская рифма перед женскою не показалася, как дряхлый, черный и девяносто лет старый арап перед наипокланяемою, наинежною и самым цветом младости сияющею европейскою красавицею», – писал Ломоносов, намекая на фразу Тредиаковского, который категорически высказывался против смешения этих рифм, говоря: «Таковое сочетание мужских и женских стихов так бы у нас мерзкое и гнусное было, как бы оное, когда бы кто наипоклоняемую, наинежную и самым цветом младости своея сияющую эвропскую красавицу выдал за дряхлого, черного и девяносто лет имеющего арапа». Это был опасный и неосторожный выпад: ведь Тредиаковский в то время считался признанным знатоком поэзии и был в фаворе у самого Бирона.
Ссора с Генкелем
Берграт Генкель считался крупной величиной в научном мире, хотя взгляды его безнадежно устарели. «Он презирает всякую разумную философию, – писал Ломоносов, – и когда я однажды по его приказанию стал излагать перед ним химические феномены, то он тотчас же повелел мне замолчать (ибо сие было изложено не по правилам его перипатетической концепции, а согласно правилам механики и гидростатики), и он по своей всегдашней заносчивости подверг насмешке и глуму (мое изложение) как вздорное умствование [38]».
Надо заметить, что физика и химия в начале XVIII столетия еще только формировались как науки. Было много такого, что впоследствии было решительно отвергнуто. Например, учение о флогистоне. Так называли таинственное вещество, жидкость-флюид, якобы содержавшееся в каждом теле и улетучивавшееся во время горения вместе с пламенем. Помните, Ломоносов высказывал мнение, что огонь – это жидкость? Да, именно так и думали, что пламя – это истечение жидкости – флогистона. Именно этому Генкель и учил Ломоносова, а когда молодой человек принимался задавать вопросы, на которые устаревшая теория ответить не могла, – старый ученый сердился. Не нравилось Генкелю и то, что Ломоносов не принимал на веру его сентенции, а проверял их в лаборатории, ставя опыты.
Ломоносов дал ему и другую не слишком уважительную характеристику: «…Горный советник Генкель, чье хвастовство и высокое умничанье известно всему ученому миру… похитил у меня время почти одной только пустой болтовней». Однако, забегая вперед, надо отметить, что когда пришло время Ломоносову организовывать свою химическую лабораторию, сделал он это по образцу той, что видел во Фрейберге.
Генкель тоже невзлюбил строптивого и несдержанного Ломоносова. Он мнил себя высокоообразованным европейцем, а свою родную Саксонию считал образцово устроенной. Он считал, что русский варвар не имеет права на критику и обязан всем окружающим восхищаться. Конечно, его раздражали критические высказывания Михайло о нещадной эксплуатации рабочих на рудниках, о детях, которые дышат серной и рудной пылью, губя свои легкие. Кабинетный ученый Генкель вообще не понимал, зачем этот русский ездит по рудникам, спускается в шахты и стремиться рассмотреть неприглядную изнанку научной жизни.