Иоланта Сержантова – Жизнь обретает смысл… (страница 2)

Уразумев вдруг, сколь неуместно моё появление именно здесь и теперь, разворачиваюсь и гребу к берегу. По дороге встречаю рыбку с порванной рыбаком губой. Она кривится, обиженная, но заметив сочувствующий взгляд спешит успокоить, – моей вины в её увечье нет. Дабы я убедился в том, рыбка зовёт меня поглядеть, как некая рыба-мать кормит своих ребятишек. Я польщён доверием и сильно удивлён, – рыба не птица, но взаправду кормит своих детишек. Взбаламучивая песчаный участок дна или встряхивая букетом водорослей, рыба указывает на съедобное, мешает малышне ухватить то, что негоже совать в рот, даже если это хрупкая скобка рыбьих губ.

Тут же неподалёку греется, будто ящерка, на камешке бычок. Обнаружив, что замечен, он прячется за плотной ширмой водорослей. Рапан, что попался ему под плавник, поторопился спрятать нежное своё тело подальше от греха…

Поспешил на берег и я, но не топтал, как прочие, мелководья, ибо знал уже что, за что и почему…

…Было так хорошо и славно на душе, но лишь до той поры, пока я не заметил военный вертолёт, что низко летел над водой. Было ли ребятам на его борту дело до жизни рыб, медуз или дельфинов. Всматривались ли они через иллюминаторы , пытаясь разглядеть что-то в толще воды.

Не знаю. Не уверен. Скорее всего они думали о доме. Заставляли себя не представлять, как ревут жёны по ночам и рвут наволочки на тонкие полоски, как враз постаревшие родители перестали узнавать себя в отражении оконных стёкол, подле которых стоят подолгу, в ожидании возвращения сына домой…

Страшно даже думать об этом, и совестно, ибо доподлинно известно, что этим ребятам есть дело до нас с вами. До тех, кто спит под тёплым одеялом, пьёт чай, когда только захочет и замечая птичку не ждёт от неё беды, а любуется ею, без опасения и страха.

И в радости, и в горе…

Там, где заканчивается береговая линия чаши моря, начинается её, личное, куда или по приглашению, или никак, ибо, хотя душа нараспашку, а повсегда заперто. Шагнёшь лишку, всего чуток, тут же ловишь на себе изумлённые взоры рыбьей братии, и соображаешь, что сделалось с тобою что-то не то, пытаешься отступить, отпрянуть, так тебя за плечи, за фалды гребка:

– К-куда!?! Назад! Нечто можно, непрошенным?

– Ды-к, я не нарочно… – пугаешься также, как в детстве боялся темноты коридора, – до немоты, до невозможности идти или вскрикнуть, будто прикладывал некто невидимый холодную ладонь к спине и держал там, покуда не позовут: «Ну, чего ты там встал, иди уже, не боись…экий ты…храбрец…»

А тут вроде и другое всё, а тоже самое.

– Врёшь про не нарочно… Что за надобность такая, совать свой нос в чужие дела?

– Ну, интересно, что там…

– Интересно – иди, смотри.

– Так страшно, темно.

– А коли пужаешься, сиди дома или барахтайся на мелководье, где наказано тебе пребывать судьбой, а сюда не суйся! Понятно тебе?

– Да…

– Ну и греби отсель. Сам-то сумеешь или подмогнуть?

– Не-не, спасибо, я сам.

– Вот и ладно, бывай.

Ощутив едва, что отпущен и вроде даже прощён, дабы не показаться ещё более смешным, не торопишься назад, дышишь ровно, смотришь по сторонам, присматриваешься ко дну, а рыбёхи, что бывало сторонились, окружают стайками, щекочут и вопрошают на многие голоса:

– Ну, как там, ничего, вольно?

А ты ещё и важничаешь:

– Ничего, простор, глубина, по осени, как подрастёте немного, всё сами узнаете, там ваш дом, а я так – в гостях, куда посадили, чем угостили, тому и рад.

– Да слыхали мы, что желанный да званный ты у нас гость, только храбрости в тебе не по силам, горько было б морюшку, коли б не углядело оно за тобой, печалилось бы долго, горькими солёными слезами своими закапало бы и берег, и скалы, и небо само.

От взморья до моря почти что рядом, от отмели до глубины – рукой подать, от осуждения до суждения, – малость, пустяк, одно лишь чувство признательности, что до тех самых слёз, кой солоны и в радости, и в горе.

Под стёганным одеялом волн…

.

Под стёганным одеялом мелких волн, и под скрип сточенных о воду пеньков зубов стекающей в море скалы, кипит работа. Волна токает11 из солнечных лучей мохнатое, в залысинах мелкого песка дно, а кроме того – рыб, рыб, рыб, рыб, – что кружат, зависают огромными шарами у поверхности, переливаются элегантным алмазным блеском или зависнув над неким одиноким камнем поодиночке, прыснут когда смешком, ровно чихнут придонным песком, кой набрали перед тем, дабы при случае лучше смолчать.

Некие рыбы нюхают под хвостом друг у друга по-собачьи. Они же ловко управляются с косяком, меняясь друг с дружкой пастушьими повадками, дабы не растерялись по дороге, не попались на зубок той, настороже неподалёку рыбе, что поувесистее.

Рапаны притворяются камнями, коих много рядом на том же дне. И не то чтобы, следуют их примеру или примеряют стороннее степенное существование за собственную неторопливую жизнь, но всё же… Так спокойнее и больше шансов дожить до отпущенных им пятнадцати лет.

Краб спускается по отвесной стене, на самом виду, да не боком, как обыкновенно, но смело, открыто, по прямой. И чего это он так расхрабрился? Куда торопится? Старый рапан для него мальчишка12, небось успеет чего за его-то малую малость, которого другим и за больший век не суждено.

Бычок, испуганный направленным в его сторону взглядом, кинулся было с треугольника камня в подводный куст, по-лошадиному встряхивающий густой гривой, да разглядев движение руки, сходное не с мановением, но приветом, возвернулся к месту, на котором обретался перед тем, одарив притом полным благодарности взглядом.

Бледная с лица рыбка носится с лоскутом чёрного кружева солнца, коим то щеголяло накануне. Не от того ли она заметнее прочих, ибо хватило у неё стати13ухватить тот лоскуток, да не как постыдный трофей, но скромный знак сопричастности с общим делом бытности, что есть отличие тех, которые признают сосуществование единственно верной возможностью прожить свою долю. Каждый своё, созвучное прочим, пусть даже в малой его части.

НЕДЕЛЯ

Понедельник. В небесах разборки с самого утра. Гром и молнии, насылаемы Провидением, принуждают смертных не казать носа, покуда не будет велено или возможно.

Полное негодования, нахмуренное чело небес взглядывало на неровную, в мелкий зубчик, линию горизонта над морем. Шумно, цепляясь ножками за вощёный солнцем паркет, сдвинувши со своего места резной трон морёного дуба, принялось оно грозно выговаривать за небрежно оторванный листок дня.

Некто, безмолвно перенося упрёки, не сдержался и вскоре запричитал, зарыдал, да так тяжко, что от нешуточного его горя море покрылось не гусиною кожей, но больными кавернами.

Искренние слёзы повсегда горячи и безутешны, видать от того-то щёки прибрежного камня все в оспинах.

Ну и я-таки горяч да дерзок. Не сдержался, не смог стоять в стороне, кинулся в пучину морскую, принялся уговаривать каждого не ссорится, не терзать друг дружки по пустякам. Да коли когда что всерьёз, и тут надо держаться рядом, опорой быть, а не ставить подножки недоверием с распрями.

Пока суть да дело, ухватился я рукой за обрывок рыбацкой сети, вытащил на берег, отнёс подальше. Находил всякое, ходил не единожды, утомился при той работе, но чувствую – тепло на сердце делается, радостно.

Так вдруг оказалось – не только мне тепло, но само небо прояснилось в минуту, мигнуло солнечным зайчиком, отразившись от зеркального боку летучей рыбы. Гроза же… Вдруг ей не остановиться никак. Ну и пошла метать молнии в другие края, туда, где печалятся токмо об себе самих.

Только улыбнулся я солнышку, чую – трогает кто-то за плечо. То морской карась по прозвищу сарга звал отобедать. От угощения, впрочем, я отказался, но натешился всласть видом честной компании, налюбовался тому, как откусывают рыбы от большого клубка водорослей. Да с таким аппетитом! Не иначе – макароны по-флотски. Кушают и на меня оглядываются, улыбаются.

Килька, что проплывала мимо, – была б у неё слюна14, подавилась бы ею от разыгравшегося аппетита. Кинулась она в поисках закусить, не глядя почти, ну и перепутала медузу с животиной, гребневика15с аурелией16, хорошо – осеклась вовремя, отпрянула. Едва сама не попалась медузе на обед.

Понедельник. В небесах были разборки с самого утра, а к полудню так распогодилось, что лучше, кажется ещё и не бывало…

Краб был похож на заправского картёжника. Он постукивал по столу камня невидимой колодой, перекусывал чем-то, лежащим перед ним, не вынимая изо рта веточки водоросли, но лишь сдвигая её в угол рта.

Казалось, то не краб, а повидавший на своём веку моряк, не знающий, – понимающий цену жизни и не жалующий трепачей. Он просыпался загодя тряски по рельсам на мостовой первого трамвая, ровно от корабельной качки и уже больше не мог заснуть. Впрочем, коли по чести, даже и не пытался, жалел времени на сон.

Недолго, но тщательно умывшись, стряхнув с усов остатки сна, он наводил порядок в своей холостяцкой комнатушке, «драил палубу», после чего шёл в кухню, где выпивал крепчайшей заварки чёрного чаю вприкуску с чёрным же хлебом и белым рафинадом, а потом выходил во двор.

Соседка по коммунальной квартире неизменно придиралась к его расточительности:

– Василий Семёнович, чего это вы всё рафинад покупаете? Песок дешевле!

На что наш моряк только хмурился, а коли женщина допекала его чересчур, взглядывал ей прямо в глаза и произносил единственную, на все времена фразу, не к месту, на первый взгляд, но тем не менее, приводившую соседку в ярость и немоту: