Иоланта Сержантова – Жизнь обретает смысл… (страница 4)

Тень загара, что ровно ложится на побережье, скоро сменяется сумраком, что сглаживает острые углы и несовершенства округи, которой хватает рассудка не придавать им значения. Округа не мирится с ними, это выдавало бы в ней недовольство, но принимает, как данность, с которой следует обращаться бережно, ибо всё для чего-то да и сгодится в свой срок.

Всю неделю, мучимые тяготами собственной жизни, мы надеемся на воскресенье, в течение которого выскажется недосказанное, сделается недоделанное, забывая о том, что этот день закончится, как и все прочие, едва успев начаться. Зори, утренняя и вечерняя, не одно ли это тоже, как изнанка бытия, которая не может быть плоше лицевой стороны. Не должна.

Малая часть большого мира

Это всего лишь малая часть из подсмотренного.

А сколь ещё, умышленно сокрытого

от человеческого глаза.

Ибо завистлив человек,

да чаще всего – себе во вред.

Автор

На фоне задника из новогодней мишуры водорослей, в свете софитов солнца актёрствует на пропитанных морской солью подмостках полупрозрачный, невеликий зверь гребневик30. Он представляется то медведем, то принимает образ рыцарского щита, но в любой из ипостасей сиятелен, прекрасен, ибо воодушевлён приливом и подводным течением. Но лишь до поры, покуда рыбы не заметят в нём некоего изъяна. И тут уж – только держись. Останется заместо его великолепия один только промокший от слёз лоскут.

На месте жаберной крышки каждой пятой сельди хорошо видна бляха городового.

– Разрешите… – без тени возражения, не меняя курса, рыба идёт в лоб, принуждая отстраниться и дать ей пройти.

И ведь не возмутится никто, мол, – что вам, в воде места мало, что ли, а почтут за честь проводить взглядом, пока вовсе не отгородится та рыба от прочих серой занавесью глубины.

Ну, а как скроется персона из виду, тут уж вновь примутся кавалеры за прежнее – увиваться за некой прелестницей, полной рыбьей стати. Она сама с ног до головы в серебре и поклонники в сияющих доспехах.... Те не дают ей проходу, а она брезгливо выпячивая окрашенную закатом перламутровую нижнюю губу, дозволяет-таки ухаживать за собой. И всё – не глядя ни на кого или свысока, что от небрежности, которую, подчас, просто спутать с чувством собственного достоинства.

И покуда она в разгаре, та рыбья игра, подставляя лоснящиеся спины солнцу, к берегу следуют один за другим дельфины. Далёкие от сантиментов, чувствительности и слащавого вздора, они глушат рыбу с разбором, окружают, собирают в котёл и выхватывают из него поочерёдно. Гребневики же, с извечной их страстью быть на виду, идут на закуску, как грибочки, что парят, распаренные густым соусом.

Испуганные мальки прячутся под моею тенью. Дельфин стрекочет прямо в моё ухо знакомую песнь, но я плююсь солёной водой через трубку и довольно внятно гужу:

– Мои! Не отдам!

– Ты их все съешь? – иронично ухмыляется дельфин.

– Не твоё дело. – грублю я ему и с сожалением гляжу на удаляющийся треугольник хвоста.

Как бы мне хотелось обнять дельфина, тронуть бережно полные щёки, провести ладонью по согнутому в крюк плавнику… Но не могу. Рыб я вижу чаще, они верны мне и моему ванильному сухарю, что доставляю по утрам на глубину в промасленной бумаге, дабы тот раньше времени не размок.

Это малая часть большого мира, в котором нам трудно ужиться даже с собой.

Подальше от греха…

Спускаясь на побережье по крутому склону однажды поутру, я не мог думать ни о чём, кроме как про то, что бьётся снизу мне навстречу сердце моря. И облизывая быстро сохнущие губы отмели, кой покрываются тонким слоем мелкой соли, улыбаются волны при мысли о первом, столь долгожданном объятии, когда, охватив нежно, прижмёт меня море к чистой своей груди, и безмолвно поверит все помыслы и тревоги, надежды и тайны… Так что не останется на моей душе ни занозы, ни пятнышка, один только покой и безмятежное счастие.

Впрочем тропинка, скользкая из-за проступающей после дождей глины, мешая предвкушению, то и дело одёргивала меня, подставляя либо гладкую ножку или вострый камешек, чем удерживала от расслабленных мечтаний, заставляя внимательно смотреть себе под ноги, дабы не завершилось моё путешествие к морю, едва ли начавшись.

Спустя некоторое время, сквозь заросли дубов и крымской сосны, уступом ниже, я расслышал голоса, судя по тону, один принадлежал мужчине, другой – мальчику. Они спорили о чём-то или ссорились, пользуясь прибрежной вольностию, ровно тет-а-тетом.

– Я не могу разобрать! – сердился дисконтом мальчик.

– Что ж ты такой неловкий… Да вон же она, вон! Склони голову пониже! – срывался на крик мужчина.

– Не вижу! – судя по звуку, топнул ногой ребёнок, и едва не упал, так как мужчина, не сдерживая досады, повторил опять:

– Да что ж это такое! Нелепый ты человек! Вот же он, гляди сюда, вот! Вот! Вот!

Приблизившись, я разглядел яркую, как неоновую свечу цвета лайма31или свежего салата, крошечную змейку. Мгновение назад их было две. Одна, наполовину затоптанная, придавленная мужскою туфлёю, замерла навечно в полупоклоне, а вторая, в ужасе от произошедшего, трепетала подле, не в силах ни вздохнуть, ни бросится наутёк.

С видом победителя мужчина вопил, чуть не прислонив багровое от возбуждения лицо к лицу мальчика:

– Теперь! Ты! Понял!? З-М-Е-Я!!!

Испуг ребёнка мужчина воспринял, как должное, а вот моё молчаливое неодобрение его рассердило:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.