Иоланта Сержантова – Пережить настоящее (страница 3)
– Да помилуйте! Какое там у листьев может быть горе!
– Так у каждого оно своё.
– Может и так.
– Так.
Кружево бытия
Лоснятся алые щёки ягод калины, на взгляд – едва не лопаются от сытости. Манят, обманчивы. Предвкушая ощутить их первозданную горечь, вожделея об ней, мы полагаем умерить свою. Дабы притушить слегка огонёк сострадания тому и тем, чьих имён и званий не счесть. Диву даёшься – сколь обширна душа, что вмещает в себя их всех.
Лоза в инее, будто в пыли. Измятая рукой мороза её листва ещё помнит себя, но едва золотая стрелка рассвета черкнёт по циферблату неба, как сделается она ровно из папье-маше, чтобы, измявшись в тёплых руках дня, замереть в сумерках ровно на той минуте, за которой застанет округу вечерняя заря.
Перелистывая виды осенних закатов, утеряв на время умение впечатляться от переизбытка восторгов яркими, до слёз из глаз нарядами, отдыхаешь, взирая на озябшую, истомлённую вконец крону… корону леса! – почти готовую уже, без мольбы и стенаний, запросто пасть разом к ногам осени.
Тут и сам подбираешься улиткой вовнутрь себя, примеряешь умозрительно – что надеть потеплее, чтобы отстраниться от холодных объятий утра, не уронив ни его, ни собственного звания, не принудив усомниться в искренности восхищения его достоинством и достоинствами.
Вышивая паутину иглой солнечного луча, путает утро кружево бытия. Тонко оно, деликатно, требует к себе бережения. Едва уловимые взглядом нити мгновений частью невидимы, будто сливаясь с небытием…
– Дорого оно, поди, то кружево?
– Бесценно! Да только часто ли дорожат тем, не имеющим известной цены…
– То-то и оно.
Горе
С горы и горе не горе, а так – пустяк.
Автор
Надкушенный морозом одуванчик недоумевал, сокрушаясь об своей внезапной ущербности. Заместо пышного хохолка над затылком зияла дыра, обнажившая беззащитное темечко, залысину, безнадежно состарившую его, превратившую вмиг из модника и щёголя в молодящегося старичка. Стебелёк оказался теперь более, чем кстати и походил на трость, нужную не для блезиру, но для банального – удержаться и не упасть, не обрушиться у всех на виду, растеряв последние волосья, тот седой пух, коим он гордился с конца лета и всё начало осени. Ну, понятное дело, не токмо он сам, тем же грешили и сотоварищи3, но всё же.
И только одуванчик вознамерился было впасть в расстройство из-за такой безделицы, как потеря пары локонов, как пробегавший мимо ветер взъерошил шутя рыжий чуб придорожья, а с нею и макушку пригорка, на которой обосновался цветок.
Надо ли говорить, что на бедовой голове одувана не осталось после ни единого волоска, а тем, зевакам, что оказались неподалёку, не оставалось ничего, кроме как сделать вид, что ничего не стряслось, и, упомянув из приличия капризы погоды, удалиться восвояси, оставив цветок наедине с его пустяшным горем.
Надкушенный морозом одуванчик недоумевал… То состояние нерешительности, вследствие неясности собственной будущности, удел не одних только цветов. Тем же грешат и прочие, среди которых мы вполне можем отыскать и себя.
Под вой сирен
– Да сыпьте вы, сыпьте, не отвлекайтесь!
– А сирена?!
– Да что она вам сдалась? Сбили наши вон там, всё хорошо. Наши молодцы.
– Молодцы…
– Успокойтесь вы уже, а то вон всю картошку мне рассыпали. Я с земли теперь не возьму, тут, понимаешь, блохи. Научены уже, потом их замучаешься из дому выдворять.
– Так в земле-то тоже…
– И в земле есть, понятное дело, куда ж без них, а тут собачьи, местные псы щедры на это дело, делятся.
Под вой сирен на рынок, в аптеку, в гости. Мы не то, чтобы привыкли к плохому, мы – залог того, что хорошее не делось никуда, что наши там не зря. Наши, – НАШИ!– которые поперёк вселенского зла, нам теперь все до единого родня, и мы про них с тихой, до дна души, гордостью и со слезами на глазах.
– Ты куда это собрался?
– На концерт, в филармонию.
– Что ж тебе дома-то не сидится, что ж ты всё в толпу, к людЯм?!
– Ребята попросили фотографию с концерта.
– Чушь какая! К чему им там, в окопе, эта фотография?! И тебе зачем в людное место? Пересними откуда-нибудь и дело с концом!
– Как ты можешь? А ребята там что, не на передовой, а в выгребной яме у себя в огороде отсиживаются? Они там жизни свои… А я тоже – по-честному.
– Ну-ну… Честный ты наш. Ну, иди, раз так. Только не говори после.
– Будь покоен, Не скажу!
Дорогу из филармонии, всего-то двенадцать километров пёхом, освещал преувеличенный, как моя гордость, месяц. Сытная его краюха так и просилась в рот, и будь я повыше… Но сперва надо было добраться до дому и отправить ребятам своё фото в объятиях первой виолончели оркестра, милой дамы с натруженными руками и другое – рядом с дирижёром. Его фрак был похож на оперение скворца, но глаза… Дирижёр пенял на возраст и артрит. Впрочем, я успокоил его, сказал, что он нужнее здесь, чтобы было куда вернуться ребятам и послушать все его бемоли с диезами.
Так устроена жизнь. Кто-то на передовой, а иные, скрепя сердце, остаются в тылу. Это не стыдно. Это тоже часть работы. Работаем, братья! Под вой сирен.
Поздний ребёнок
– Поздний – это когда опоздали?
– Смотря куда. Всё относительно мой друг, абсолютно всё…
Автор
Они легли по обыкновению поздно, а ровно в 4 утра воздушный налёт без церемоний потряс их за плечо и приказал поскорее вставать «от греха подальше». И до 6 утра сидели они в тесном коридоре на табуреточках. Там одно маленькое окошко и то за углом, коридор гусеничкой. Сын после сказал, что если б осколочный приземлился перед дверью, изрешетило бы осколками. Дверь железная, но дешёвая, жестянка.
Бомбили завод, к бетонной стене которого притулился некогда их двор. Желания посмотреть – что там, не возникало, но видимо, какие-то трубы взорвались и под большим давлением с диким рёвом из них что-то вылетало. Через этот рёв были слышны одиночные выстрелы и короткие очереди, сквозь которые еле пробивался визг сказочных персонажей, выдуманная сущность которых давно обрела зримые зловещие очертания4.
Сидя в простенке целого пока ещё дома на тесно составленных табуретах, они будто заново проживали свою жизнь. Молчали, но не каждый про своё, а про общее, которому едва минуло двадцать.
Когда они встретились, ему было хорошо за пятьдесят, убеждённый холостяк, гурман, она тоже уже была не первой свежести. Измученная претензиями бывшего мужа, который груз собственной несостоятельности ловко перекладывал на женские плечи, она добросовестно тянула лямку домашнего хозяйства, из десятка коров, семейства свиней и без счёту прочей более мелкой живности. Хлопоты за сим хотя и кормили, но не давало перевести дух, дабы вспомнить о том, что она от и до городская девчонка с дипломом самого настоящего университета прошлого века, а не скоморошного, века нынешнего.
Их свидание, сам того не ведая, устроил отец. Некогда отстранившись от участи в жизни дочери, своею безвременной кончиной он устроил её марьяж наилучшим образом, так как, опасливый и недоверчивый, оставил после себя не только квартиру, уставленную вещами, принесёнными с помойки, но крепкий кирпичный гараж, полный чемоданов советских рублей, потерявших ценность в одну ночь. Чемоданы, само собой, наследница с горестным вздохом по недалёкому из-за скаредности не вполне состоявшегося папеньки снесла туда же, куда отправила и мебель, а гаражу нашла нового владельца, который, впридачу к купленной недвижимости, получил и жену.
Дело сладилось на удивление быстро не по причине легкомыслия обоих, но – куда ж ещё тянуть, если тянет друг к другу.
Они встретились в пору, когда внешность, как бы ни была хороша, действительно не имеет значения. Он был полон мужской силы, что не в речах, а поступках, она, преисполненная той, истинной женской манкости, в которой умение не придавать значение мелочам сочетается с разборчивостью. И… Слепила судьба из тех двоих кусочков человеческого теста один ладный пирожок.
Поздних детей обычно балуют безмерно, но когда сквозь тугую почву родительской любви пробивается росток настоящего мужеского х а р а к т е р а… Тут уж – пестуй не пестуй, скажется он в один день, и – ухожу, мол, мама-папа, на защиту Родины. Вас люблю без меры, благодарен за то, что родили и вырастили, кланяюсь низко, но поперёк вашей заботы восстану, отсидеться за вашими спинам не смогу. Не держите зла.
А родителям-то каково? Ничего больше не остаётся, как гордиться, на скорую руку стареть и плакать, слать с оказией собранные с любовью неподъёмные посылки, молиться и ждать сыночка от отпуска до Победы.
– Поздний – это когда опоздали?
– Смотря куда. Всё относительно мой друг, абсолютно всё…
Знаки судьбы
– Пауки не едят божьих коровок, потому,
что они невкусные или потому, что красивые?
– Потому, что умные5…
Автор
Дальнозоркая не к старости и не по осени, а от рождения, муха осмотрела округу, – всю, в общем6, вообще, и порешила, что довольно мерила её взмахами крыл, довольно трудиться и пора бы уже передохнуть, а то не ровён час – передохнут все до единой ея сотоварки, некому будет жужжать по весне, то и дело подводя ослабший за зиму завод полёта.
Не дожидаясь сумерек, темноты и не доводя себя до изнеможения и полной потери памяти7, муха направилась к окну дома, в котором её не прихлопнули вчерашней газетой, а выпустили через форточку со словами «Полетай ещё». Муха был туговата на ухо8, поэтому не расслышала всей фразы. Там было сказано чуть иначе: «Полетай мне ещё!» – чем, по сути попеняли, а прогнали, дабы не мараться к ней, ничтожной, сочувствием.