Иоланта Сержантова – Не зря… (страница 3)

За неимением лучшего, жуков мы рассовывали по карманам, мало кто решался тратить на них расписную, выпрошенную у матери жестянку из-под чая. Насобирав довольно, мы садились где-нибудь в тенёчке, выкладывали своё богатство и заодно мерились – у чьего жука длиннее усы, а у чьего темнее спинка. Так-то они были коричневатыми, чёрные попадались куда реже, и потому главным везунчиком считался тот, которому посчастливилось изловить самого что ни на есть чёрного-пречёрного майского жука. Таковых отсаживали особо, с почётом, – в спичечный коробок или маленькую плоскую металлическую коробочку из-под бульонных кубиков. Дабы похвастать товарищам, коробочку приходилось открывать пошире, но жуки были не промах, и при случае улепётывали, стращая пассами, будто брали на понт, как мелкая шпана и покидали поле боя с грозным возмущённым гудением. К слову, – ни у кого не поднималась рука пленить беглеца во второй раз. Коли вырвался – заслужил право быть свободным.

Водились у нас не только майские жуки, но и олени, и бронзовки, но всё это подальше, за забором части, на прудах, коих было у нас было, как богатырей, три: Средний, Скитский и Эпифанка. Там же, у прудов, подле монашеских скитов, мы собирали диковинные растения, которые находили только там. По дороге на пруды мы обыкновенно рассуждали о насущных ребячьих делах, среди которых главным было определиться зачем нужны бронзовки.

Если майские, со всклокоченными рубахами крыльев, как деревенские ребятишки – несомненно вредители, то эти зачем? Серьёзные, благородного облика бронзовки блестели, жужжали, перебирали лепестки цветов, будто в задумчивости, и казались если не никчёмными, то уж совершенно безобидными, а посему трогать их не имело смысла.

…Не любил я майских жуков в детстве, и истребил немалое их число «ни зА что , ни прО что». Не так велик урон от тех жуков, как от чувства ненависти, которое я со временем изжил, но оскомина вины, занявшая её место, гложет меня по сей день. А напрасно или нет…

Совести отмеряно всем поровну, да кто-то тратит её напропалую, а иной бережёт. Только вот для чего?

Мелкой солью…

Очертания округи проступали сквозь пелену предрассветных сумерек переводной картинкой на заласканной до гладкости морской гальке, привезённой некогда из Крыма бабушкой… Где-то у меня спрятан тот камень. Наверное в шкатулке из сандала, что в очередном порыве щедрости вручила мне бабушка, вместе с парой серебряных часиков. На шкатулке, поверх деревенского пейзажа, мной криво нацарапано «Значки», часы давно уж переплавлены в браслет, а голыш должно быть томится ещё там…

– Бабуля, ты тоже была на море?

– А как же! – вздыхает она, – И не раз. Я очень люблю море.

– Ну, а почему ж тогда не поедешь? – удивляюсь я, заодно представляя свою низенькую бабушку в платочке, перетянутую надвое передником и с руками в муке на морском берегу. Бабушка в моём воображении сидит на посыпанном морской солью валуне, лепит по обыкновению пирожки, только из песка, да сокрушается, что они рассыпаются, – «не то, что из теста».

Вечером, когда сонный, растерявший последние силы в беготне и шалостях, я укладываюсь спать, замечаю, как бабушка достаёт из тумбочки кисточки, альбом и наливает в специальный стаканчик воды из-под крана.

– Ба… Ты чего? Рисовать? Цветы?

– Спи давай. Утром посмотришь. – неопределённо отвечает бабушка слегка отрешённым голосом.

Она уже перешла по мостику буден в мир своих грёз, где делается другой, не той, к которой я привык. В том мире она юной девой гуляет по парку за руку с матерью или стоит в церкви, наблюдая за потешным шевелением сюртука отца, что руководит хором…

– Ба-а! А доброй ночи? – требую своего я.

– Доброй… – откликается бабушка голосом, который я едва узнаю, но знаю, что «такое случается» и нисколько не тревожась, погружаюсь в омут сновидений.

Наутро, встав с кровати, я первым делом бегу к круглому столику у окна, на котором обыкновенно рисует бабушка, и вижу альбом с фотокарточками, раскрытый на той странице, где красивая стройная девушка с кудрявыми волосами позирует фотографу, опираясь на морскую волну.

Я столько раз рассматривал эти снимки, но ни разу… ни единого раза не узнал в этой девчушке бабушку. Белая надпись по низу карточки, выведенная будто мелкой солью, гласит: «Маруся. Крым. 19..», а рядом, покоробленный то ли от красок то ли от волн, что бьются о скалы души, сохнет рисунок, на котором рыдает море…

Ускользающее…

Телёнок косули стоит поутру на краю леса, словно на берегу, глядит мечтательно вослед поезду, ускользающему мимо шумной речкой.

***

Купол храма прячется за спину колокольни от грядущего полдня, сияет празднично улыбкой надежды на лучшее.

Да полно, сбудется ли… Нет-нет, и споткнёшься взглядом о коронку дуба, как об обломок жизни, что казалась неуязвимой.

Окинешь взглядом опустевший дом, в котором всегда был желанным гостем, отыщешь крашеную кованную петельку в стене дома напротив, на углу которого просила подаяния слепая старушка, что казалась вечной… А вот уже нет давно и ставен, что держались открытыми на той петле, не удивляются прохожие опрятности и сметливости старушки, кой лукаво, но бесхитростно в тот же час просила разменять ей пятачок. Редко кто забирал из её ладошки тёплую монетку, сыпали, кто насколько оказывался щедр, а старушка, касаясь локотком стены, дабы не потеряться, принимала дары с детской, радостной улыбкой…

Улицы города из последних сил держат на своих плечах скромные хоромы домовладений купечества, в которых давно уж хозяйничает которое поколение чужих людей. Цела ещё лютеранская церковь, манит к себе органной многотрубной музЫкой. Синагога, как водится – фасадом на Иерусалим, ещё полна красивых парней с отрешёнными лицами и бараньим, обречённым на счастье взглядом. На первом этаже столетнего дома, вместо гастронома, в котором продавали по талонам гречку, вкуснейшую постную колбасу и белые булочки – теснота и обилие безвкусицы всех мастей.

Голубь замешкался в толпе прохожих, будто задумался о своём. Пропуская людей вперёд, перебежал дорогу, когда уж загорелся красный. Успел. Невредим. Почудилось, будто опаздывает птица, как и все мы, на встречу с будущим. Бывает, на время, а бывает, что навсегда.

…А телёнок косули так и стоит на краю леса, словно на берегу, глядит мечтательно вослед поезду, ускользающему мимо, словно быстрая речка.

Фрикадельки

Фрикадельки… Мясные шарики в золотистом бульоне, – таковыми они представлены в кулинарной энциклопедии всех времён и народов «…о вкусной и здоровой пище», изданную в 1939 году НАРКОМПИЩЕПРОМОМ СССР. Но моя мама была та ещё затейница и готовила очаровательные в своей неповторимости, наивкуснейшие фрикадельки по собственному рецепту – в томатном соусе и особенным манером:«на глазок», «под настроение» или «вот как пена сделается глянцевой, можно убавить огонь».

Сделавшись взрослым, я много раз пытался повторить тот мамин шедевр, но увы. Или рецепт был перенят неверно, или я был уже не тем мальчишкой, который в ожидании, пока придёт из академии отец, забирался на широкий подоконник и просил у мамы. дабы не истомиться вовсе от голода:

– Мама, дай мне, пожалуйста, кусочек хлеба и сосисочку!!!

На плите нашей огромной коммунальной кухни в ожидании семейного ужина томились фрикадельки, а я, стараясь не запихнуть в рот разом всю сосиску с хлебом, откусывал по маленькому кусочку то от одного то от другого, отчего лишь растравливал аппетит, который превращался из обыкновенного ребячьего в зверский голод.

Хлеб с сосиской быстро и незаметно заканчивались, и мне ничего не оставалось как, не слезая с подоконника, болтать ногами. Так незамысловато я торопил время, но оно делало своё дело, – лежало, развалясь в кресле циферблата, снисходительно поглядывая на меня, да отбивало четверть часа нехотя, с оттяжкой и послевкусием мгновений.

– Ну, поскорее же! Я никогда больше ни о чём не попрошу! – молил я ходики, а те многозначительно гудели и ответствовали непонятное в ту пору:

– Попросишь, ещё как попросишь, да только… Впрочем… Как знаешь! – и тут же я слышал звуки шагов отца по коридору и долгожданное, выстраданное почти от матери:

– Быстро, мыть руки и за стол!

Лампа, заправленная мной керосином в ванной, дабы не распространяла по квартире едкий свой дух, моргала из-за дурного фитиля с середины стола, подобно маяку, освещая обольстительные, волшебные островки фрикаделек в волнах томатного соуса, как заветные, манящие к себе острова. Жаль, исчезали они слишком быстро, будто прибрежные камни, слизанные языком вечернего прилива.

…Фрикадельки в томатном соусе по рецепту мамы. Сколь ни пытался приготовить их сам, было не так вкусно или просто – не так. Наверное, от того, что голод со временем научается владеть собой, из-за чего блюда кажутся пресными, или просто потому, что тех мясных шариков касалась мамина тёплая рука.

Лягушонок премудрый

прем’удрость

– высшая мудрость, исходящая от Бога

(Рим.11:33; 1Кор.2:7).

Лягушонок дремал после обеда под колючей циновкой скошенной давно, но неубранной отчего-то травы, когда его едва не задело полотном косы. С достоинством понимающего об себе, нисколько не торопясь он перебрался через штакетник, где даже не обернувшись, как шёл, устроился слушать мерное «Вжик – ух!» – дуэт косы и косаря. Судя по всему, лягушонку было не впервой наблюдать повадки кривого, вострого, куда острее осоки, ножа для подрезки травы с длинной рукоятью, и он знал, что тому не дотянуться до него никак.