Иоланта Сержантова – Не зря… (страница 2)
Глядя на густую кофейную пену, обметавшую край ковшика, как губы, мы с мамой повторяли за Валентиной Степановной, как заклинание: «Uno, dos…»
Сразу после того, как пятый пузырёк взорвался плевком в нашу сторону, Валентина Степановна разлила по нелепым, неподобающим случаю чайным чашкам зелье, всем поровну. Я потянулся было к сахарнице, но был остановлен негодующим «Ни-ни!» от Валентины Степановны, и подчинился, само собой.
Я отлично помню – вкус кофе был ошеломителен. То было истинное в а р е в о… Сшибающее с ног, приводящее в чувство… если оно, конечно, имеется. Это вам не желудёвый эрзац после «тефтеля» в кафе «Марс» перед занятиями на факультете психологии МГУ, это… это надо понимать!
Живут не для того, «чтобы было что вспомнить», а потому что живут.
Но время от времени нужно тревожить память, не бояться раздражить её рану. А иначе – зачем она ранит нас, эта жизнь. Зачем?!
Золотник
В детстве мы с действительностью нос к носу. Видим её таковой, какова она есть, минуя пристрастность опытности. Увечный, израненный судьбой, в наших глазах нормален, как прочие. Он просто – другой, как бывают же у людей чёрные глаза вместо голубых, рыжие кудри заместо прямых, ржаного цвета волос.
Помню, как наш сосед по бараку, Полпетя, вернувшийся с великой Отечественной войны наполовину, верхней своею частью, спрашивал у меня с неподдельным удивлением:
– Неужто ты, паря, не пужаешься меня, такого?
– Какого? – искренне недоумевал я и просил соседа не спрашивать глупости, а лучше научить вытачивать ножичком из дерева.
Сосед увлекал меня за собой в святая святых – мастерскую. распологавшуюся в сарае, где на низеньком верстаке в особом порядке, ровно матрёшки, лежали разного размера плотницкие инструменты, именуемые им не иначе, как инстрУменты. Полпети охотно делился со мной своим умением, которое я жадно перенимал у него, рассчитывая поразить мать собственноручно сделанным подарком на её именины. И покуда шёл молчаливый, «делай, как я», урок, Полпетя хулил войну последними словами и, не смущаясь меня, даже плакал временами, поминая, сколь быстры были его ноги раньше:
– Ты, паря только представь! Я в мастерских работал на левом берегу, а жил с родителями на правом, так я в обед и в зиму, и летом бегал через реку домой к мамке, она меня щами из квашеной капусты кормила, с хлебом. Капусту мы с нею вместе рубили по осени, бочками. Песни пели и рубили, а хлебушек – тут уж она сама. Бывало, берёшь ломоть за краешек, а он такой гибкий, как лоза, которой воду в земле ведают, раскачивается, будто из руки вырваться хочет, как бы живой.
Странники мамку мою сильно уважали, они как в Толшевский монастырь или оттудова шли, то непременно заходили к нам. Отец, бывало, хмурился на материну расточительность, а она упрямая была, говорила, мол, что ж я , человеку тарелку щей не налью?! Ну и наливала полную миску, с горкой, да ещё хлеб пододвигала:
– Вы, давайте, не впустую, а с хлебом!
Любила мать, чтобы сытыми, значит, от неё уходили, голодала много, знала – каково оно приходится.
Из-за разговоров про щи и живой тёплый хлеб, я незаметно для себя начинал злиться и норовил ткнуть мимо дела ножиком, – дома у нас частенько было шаром покати, – родители работали на заводах, один другого дальше, и не успевали по хозяйству. Сосед знал про то, жили-то все у всех на виду, и предлагал погодить с занятиями да идти к нему пить чай.
Привычно отталкиваясь весомыми чушками от земли, Полпетя катился на деревянном поддоне с колёсиками к бараку так быстро, что я едва поспевал за ним.
Я на всю жизнь запомнил вкус того ломанного от плитки чёрного чаю с колотым сахаром вприкуску и подветренным, вчерашним хлебом, посыпанным серой крупной солью. Никакие изыски кондитеров и деликатные приправы не идут в сравнение с тою нехитрой снедью соседа из-за одной лишь сердечной ласки, которой он потчевал меня. Судя по всему, Полпетя был «весь в мать», и страдал, коли кто рядом оказывался несыт.
Отгрызла война половину от Пети, да только души не затронула, как была целой, так и не убавилось её ни на золотник6, вот и не замечал я в соседе никакой ущербности. Глуп был, наверное, да мал…
Чехов и я
– У Чехова не было детей…
– Так я и не навязываюсь ему во внучки!…
– Примазываешься к славе!
– Ни Боже мой! Говорю, как есть!
– А как?!
– Мои пращуры основали поселение Шапошниковка, дед Чехова оттуда родом. Раньше в таких местах все были друг другу родня. К примеру, в Слободе Ярославской губернии все, как один Сержантовы. Так что ж мне, откреститься от родства и с ними?!
– Придумываешь ты всё…
– Зачем мне это?
Кстати же, я узнала про касательство к нашему роду Чехова совершенно случайно. Сообщил мне про это незадолго до ухода из жизни дядя, всемирно известный профессор химии. Во время поездки в Мелихово к нему обратилась экскурсовод, причины не знаю, быть может нашла физиогномическое сходство, но именно она показала какие-то документы, выписки из церковных записей, и поведала про родство. К тому же, есть ещё один эпизод, про который рассказывала мне мама…
***
…Я не в состоянии отпустить в бездну беспамятства то удивительное ощущение от встречи с Марией Павловной, сестрой Антона Павловича Чехова. Мария Павловна была неизменно мила и предупредительна со всеми, но едва мы вступили в чертоги Белой дачи, как-то сразу выделила меня выделила из толпы школьниц, привлекла к себе и долго не отпускала, до самого нашего отъезда из Ялты.
В этой статной женщине я почувствовал нечто притягательное, родственное, родное. Хотелось взять её за руку и… молчать, как делают это с теми, близкими, которым нет нужды объяснять что-то, но одного лишь родства душ достаёт, чтобы прильнуть друг к другу и томиться на медленном пламени единства.
Мария Павловна, заметно оживившись, понуждала меня примериться к вещам, которых прежде касались руки её брата, и находила в том нечто уютное, домашнее, чего давно уж был лишён этот дом.
Когда мы уезжали, Мария Павловна махала вослед платочком, им же промокала уголки глаз. Не удержав порыва, я крикнула девчонкам: «Я быстро!» – бегом вернулась к Марии Павловне, обняла и прошептала:
– Давайте, поедемте к нам, что вы тут одна? У меня мама добрая…
– Я знаю… Но не могу бросить Антошу…
***
– Удивительное это дело – голос крови, не правда ли? Я дважды в год перечитывала всё им написанное. Без этого не представляла себе себя. Так что – Чехов ли продолжение меня или я – его, с любого боку, какая разница!
– Много на себя берёте, барышня!!!
– Может быть. Но-таки беру!
Всё было так или иначе, – не в этом суть. И пусть не любое, поросшее травой времени – правда, но всякое, что минуло – уже случилось, и давно.
Бывает же…
Вот, бывает же… Шёл себе шёл жук, приглаживал чёлку травы, волосок к волоску, и тут я, едва не наступил на бедолагу, хорошо – заметил вовремя. Ну, что сказать – герой! Так и шагал бы себе дальше с чувством невольно совершённого доброго дела, а вот нет же, надо было того жука вызволять, вычёсывать гребнем пятерни, будто колтун из причёски тропинки. Погладил по спинке, посадил на ветку калины, и потопал, довольный собой, словно кавалер медали за спасение чужой жизни ценою драгоценной собственной. Да надо ли оно было ему, жуку, то благодеяние? Сбил его с панталыку и сам забыл, куда шёл.
А жук тот был не так просто насекомое, но скарабей, разжалованный стараниями козявочников7 в оленька8. И собирался он не на потеху, не скоротать вечерок с приятелями, а на дуэль за сердце дамы, наипрекраснейшей изо всех оленьков. У неё одной самые гладкие и блестящие стройные ножки, и она же – лучшая хозяйка в округе9.
Устыдившись собственной самонадеянности, я огляделся по сторонам, и заметил, что все вокруг чем-нибудь, да заняты. И только я один повеса, глазею бесцельно, жидея10от собственной значимости.
Ветер играет веткой вишни, ея отражением в скоро сохнущем его же стараниями озерце лужи.
Цветок шиповника прячет голову в бутон, подобрав юбки, фалды и всё прочее, противясь настойчивости бронзовика. А тот жарко шепчет цветку на ушкО нежности, трогает бережно складки розового жабо не его груди. Сдался таки наивный бутон, подпустил жука ближе дозволенного. Не загадывая лишку, к вечеру тропинка под кустом шиповника окажется усыпанной лепестками дикой розы, в назидание прочим и в память о доверчивом цветке, которого больше нет…
Сидит оленёк на припёке, закусывает пеньком, а рука так и тянется пересадить его со свЕта, дабы не сжили его сО свету трясогузки или ласточки, что давно приметили жучка с куста да веточки.
Так что ж нам-то за дело!? Не пора ли озаботиться уже своею судьбою, наконец, как все и вся округ… Хотя, что оно такое, наша жизнь, как не вкушать от чужих радостей и делиться своими, – со всеми, совсем.
Для чего?
В детстве я не просто не любил майских жуков, но видел в них врагов, с которыми нужно бороться не на жизнь, а на… Учитель по биологии не жалел красок, втолковывая нам, что это вредители, личинки которых подъедают корни всех растений, которые встречаются им на жизненном пути, и в конце учебного года, когда жуки становились на крыло, мы с мальчишками нашего военного городка выходили на промысел. Мы сбивали жуков, раскручивая над головой снятые с себя рубахи, за что и получали после от матерей за неподобающий, измятый, «как корова жевала» вид.