Иоланта Сержантова – 80 лет Победы, или Одуванчики (страница 3)

Хозяева второй квартиры хлопочут молча, а из первой квартиры слышится недовольное ворчание, больше похожее на собачье, чем на старческое, и возмущённый, ему в ответ:

– Да не брюзжи ты! Котлеты на обед! И компот только к часу остынет! Не прибедняйся! Вон тебе оладьи со сметаной. Хочешь – молоко наливай, не хочешь – чаю. Неужто не хватит?!

Заместо хлопотанья крылами – воздух кухонь гоняют дверцы шкафов, а стук ножей по разделочным доскам, как будто дятел работает с деревом, забравшись под потолок леса…

Вот и выходит, что в этом во всём тоже есть некая поэзия. Не слаженность посторонних друг другу слов, но слияние душ, во взаимном… не притяжении, нет, не только, но в обоюдной невозможности существовать друг без друга.

Ровно тот сосуд…

Раскрашенная под черепаху божья коровка, с достоинством своей тяжеловесной подруги и схожей с нею же основательной неповоротливостью, брела по отёкшему, необременённому содержанием боку стеклянной бутыли, невесть с какого резону высаженной из проезжающего мимо пассажирского.

Поезд, подмигивая красными от недосыпу глазками задних фонарей и раскачиваясь из стороны в сторону, как грузная нечистоплотная базарная баба, удалился восвояси, а сосуд, присвистнув фистулой тихонько из-за простуженного горлышка и принялся обживаться на новом месте.

Было б ему рухнуть на самую насыпь с вострыми гранями гравия, о чей вздорный, колючий норов поранился всякий, ступивший неосторожно, ан нет – как есть целёхонек, приземлился на чищеный недавно сошедшим снегом плотный ковёр мха цвета свежего салата.

В ожидании солнца и его лучей, что забавляясь любят играть со всякою безделицей, тешатся своим в нём сиянием с переливами, бутылёк кокетничал перед оказавшимися подле букашками, заманивал их сладким клейким духом исходившим из его сути, от немытого донышка.

И уж так ластились к стекляшке букашки! Муравьи собрали было совет, чем незваного гостя потчевать, так гость в отказ, – сам зазывает к себе, разделить сладость остатков, что чудом уцелели, пока летел он из приоткрытого окошка купе мягкого вагона да в душистый, чистый и душевный от того лес.

Бахвалился бутылёк, хвастал собою, не зная меры, хотя по правде, – не его в том заслуга, что сладок, ибо всякий, ровно тот сосуд, – чем наполнится, тем и будет славен.

Дай-ка я сам…

– Поскорее бы… – умоляем мы время, и только ради нас одних, шибче крутит оно педали своего новенького по мерам Вечности трёхколёсного велосипеда. Кокетливые, милые завитки его волос прилипли к к вискам, промеж лопаток струится излишек жара тонким холодным ручьём…

А мы досадуем на его мнимую нерасторопность, да гоним, гоним… Почто?!! Дабы не успеть утомиться от жизни?! Проскочить её, как полустанок с шатким валуном заместо платформы, куцей липой вместо навеса и запертой давно кассой в домике с замысловатыми окошками да забитой навечно дверью, обитой крашеной жестью, к которой ведут обветшалые за годы ступени, истёртые ногами тех, многих, что точно также понукали временем, вынуждая его бежать впереди.

Ну, так истощится его терпение и примется мстить оно заодно, то время. Забравшись на скалу из убитых нами минут, загубленных часов и сброшенных в пропасть небытия десятилетий, время бросит однажды и руль, и педали, позволяя дороге управляться с ним самой. А куда она вывезет, – вЕдомо: в горькое от рыданий беспамятство, до последнего в родУ, что пожмёт плечами равнодушно и бросит в печь семейный альбом, пухлый от открыток с неведомыми ему адресами да карточек, с которых, сквозь будто ржавые пятна, – следы жирных пальцев того самого времени, – безымянные навек лица смотрят с извечным укором.

А что стоило б… Не грустить о прошлом, не загадывать наперёд, а тронуть тихонько время за плечо и попросить с улыбкой:

– Пожалуйста! Дай-ка, я… Прокачусь, наконец, и сам…

Ей-ей…

Вяхирь отчитывал утро за поздний рассвет. Он метался из стороны в сторону, стирая пену облаков с розовых щёк неба, что остались после умывания и ворчал, по обыкновению:

– Куда? Куда?! – и с досадой во всё своё существо, срывался в пике к ближайшему дереву, дабы порыдать, но ввиду не случившийся покуда листвы и невозможности скрыться от посторонних глаз, вяхирь выдыхал скопившуюся горечь протяжно и принимался хлопотать подле утра вновь. А оно, встряхиваясь по лошадиному, разбрасывалась и пеной, и каплями воды из-за которых короткие реснички пригорков из совершенно молоденькой травы, слипались, мешая тем моргать.

Покуда вяхирь устраивал чужую жизнь, радея об ней, остальные птицы занимались своею. Их мало заботили печали дикого голубя, у них было в достатке собственных. Непросто поделить малое количество сонных весенних мошек на всех, да чтобы поровну, а не одному урвать поболе прочих.

То же самое и со свободными барышнями, и с вдовыми, а то и вовсе замужними; непросто и суетно и с плетеньем гнездовых корзинок. Кому нужно полегче, кому повесомее, да ещё бы пуху, либо мягкого мха.

Соловей, тот исподтишка, супротив себя, – молчком пробрался к околице, где наловчился рвать бумагу из почтового ящика, что висел на уцелевшем пролёте забора, некогда хороводившего вкруг опустевшего за ненадобностью дома. Читать соловейка как не умел, так и не научился, посему его колыбель у забора сделалась похожей скорее на корзину для бумаг в кабинете некоего разуверившегося в себе писаки, нежели на гнездо первого в округе певуна.

Иссудачились9 вяхирь с рассветом, не заметили подле себя полдня, но тому не в обиду, – от него даже тень прячется, и рассвета он николи10 не видывал, да про вяхиря, голубя лесного, слыхом слыхивал, а воочию чтобы – так ни разу не приходилось.

За делом время скоро бежит, за безделием мается, что лучше – поди, рассуди. А и рассудишь, всё одно – ошибёшься, ей-ей11…

Нельзя терять ни минуты…

Ястреб не простирал крылья, но по-просту, по-босяцки будто обнимал всех. И не свысока, но с высоты:и землю, и кто ходит по ней, и которые, вцепившись в почву пятернёй корней, растут, тянутся к солнцу, не опасаясь его жара.

Касалась расположение ястреба и часовни, что приникла к холму тут же, поблизости.

Обжигая взгляд, золотой стрелой, чудилась она словно вонзённой в облако, что тачала она промежду служб на досуге, к самомУ небосводу. Сияния часовни хватало и на то, чтобы озарить светом округу, и на возжечь спичку души всякого, кой потянется к ней взором. А коли подойдёт, не шутя восхитится бисерному плетению креста, схожему с кудрями усов бабочек, и нанизанными на них каплями нектара.

Ястреб не долетал до домов на берегу пустой почти ото льда реки, но было видно ему, как те будто таяли отражением в ней. Там же и облака мочили свои обветренные пятки, скосившись на лукавый прищур месяца сбоку неба, кой недвояко толковал о грядущей вот-вот ночи, когда уже сточит месяц по краю до многих искр звёзд, что вылетают из-под точильного круга мироздания.

Покрикивая жалостливо, птица присматривает за миром, а где-то там внизу, малыш прислушивается к тому, что делается за стеной колыбели. Взгляд его голубых глаз серьёзен. Покуда не видит и не агукает мать, что заслоняет от него свет, он может побыть самим собой. Человек слишком мало живёт, чтобы воспользоваться плодами своей опытности сполна. Надо спешить, нельзя терять ни минуты…

В самую суть…

Нестрой птичьего хора встречал вспотевшее туманом утро. Покуда певчие задирали к потолку небес свои детские лица с приоткрытыми, набухшими от слёз семенами глаз, косули порхали бабочками поперёк сумерек. Махом румяного крупа, схожего с золотистыми крылами ночных мотыльков, они намекали на живущий своей жизнью лес. И в темноте, и в мороз, и претерпевая под проливным дождём хворость, и ранясь о хворост, а уж тем более – весной, даже вдыхая комаров на бегу.

Кто про что… Не страшилась пальца бабочка, не осторожничала, перелетая кругами с полукружиями всё дальше и дальше. Да не с весеннего спросонка, не сдуру, но по памятливости. На том же пальце были сложены её глазастые крылья с глазоньками сонными, тою же рукой уложена некогда в сараюшке на поленнице, принята в осень и зиму на постой, на сохранение. Так чего ж ей теперь пужаться и кого?!

На небосводе полян взошли созвездия первоцветов. Несчитаны, несорваны, сочны луковки целёхоньки. Сжимает их крепко в кулаке лужок, а промеж ними бегают две трясогузки, трясут на пару платье, залежавшееся да пропылившееся в дальней дороге. Дело делают птицы, а нет-нет прервутся и поклонятся пригорку с лужком и впадинкой, подле которых выросли, с которым для порядку распрощались по осени насовсем, не ведая, – возвернутся ли в родные края. Кланялись трясогузки и солнышку, что казало рыжий чуб не из-за гор, а из плетёной корзины кроны леса.

…Обознавшийся шмель провёл в полёте по волосам, и возмущённый своею опрометчивостью, взмыл, но разом продрог, с тем одумался, раздвинул пределы обычая и присел в пышный от росы ворс травы у ног. Ни с чего случился его ненароком испуг. Ему, баловню весны, мало, кто и не рад. Казалось бы – всем быть должен доволен. А вот, подишь ты… Есть он, жив в каждом сущем, тот безотчётный страх. Не изловишь его, как ту муху, не прихлопнешь по-комариному. Потому – норовит он с дыханием вовнутрь. В нутро. В самую суть…

Для чего