Иоганн Вольфганг Гёте – Апология Фауста. В поисках вечной гармонии (страница 3)

…Я уважаю человека, который отчетливо сознает, чего он хочет, безостановочно идет вперед, знает средства, нужные для достижения его цели, умеет их отыскивать и ими пользоваться. Лишь после этого меня интересует вопрос, в какой мере его цель велика или мала и заслуживает ли похвалы или порицания.

Поверьте мне, большая часть бед и того, что в мире называют злом, происходит от того, что люди слишком беспечны, они не любят обдумывать как следует свои цели и, даже зная их, серьезно к ним стремиться. Они вроде людей, которые имеют понятие о том, что можно и должно построить башню, а для фундамента расходуют не больше камня и труда, чем сколько требуется для возведения хижины. Если бы вы, друг мой, поставившая высшей своей целью внутреннее устроение своей нравственной натуры, если бы вы вместо великих и смелых жертв приноравливались в кругу своей семьи к жениху или, быть может, к супругу, вы, в вечном противоречии с собою, никогда не знали бы минуты удовлетворения.

– Вы употребили, – прервала я его, – слово «жертва», и мне часто приходило в голову, что мы приносим в жертву высшей цели, как некоему божеству, все маловажное, хотя бы оно близко было нашему сердцу, – наподобие того, как человек охотно и радостно повел бы к жертвеннику любимую овечку для исцеления чтимого отца.

– Что бы ни повелевало нами, – возразил он, – рассудок ли, чувство ли, приносить в жертву одно другому, предпочитать одно другому, но, по-моему, в человеке наиболее достойны уважения решимость и последовательность. Нельзя иметь одновременно товар и деньги. И одинаково достоин сожаления как тот, кто льстится на товар, не имея решимости отдать деньги, так и тот, кто раскаивается в покупке, уже получив товар. Но я далек от того, чтобы осуждать за это людей. Ведь не они в сущности виноваты, а запутанное положение, в котором они находятся, и их плохое умение собою управлять. Так вы, например, в среднем найдете в деревне меньше плохих хозяев, чем в городе, а в городке опять-таки меньше, чем в больших городах. Почему так?

Человек рождается для органической сферы, ему понятны простые, близкие, определенные цели, и он привыкает пользоваться средствами, находящимися под руками, но как только он выбивается на широкое поприще, он уже не знает, ни чего он хочет, ни что должен делать, и решительно все равно, развлекает ли его разнообразие предметов или лишает самообладания их величие и достоинство. Для него всегда несчастье, когда он вынужден стремиться к чему-то такому, с чем его не связывает планомерная самодеятельность.

Поистине, – продолжал он, – без серьезного отношения ничто в мире не достижимо, и среди тех, кого мы называем образованными людьми, мы, в сущности, мало найдем серьезности; я сказал бы, что они берутся за работу и дела, за искусство и даже развлечения с каким-то чувством самосохранения; они живут, точно прочитывают пачку газет, лишь бы сбыть их с плеч, и мне всегда при этом вспоминается тот молодой англичанин в Риме, который вечером в компании с самодовольством рассказывал, что в этот день он сбыл с плеч шесть храмов и две галереи. Человек хочет разное узнать и изучить, и именно то, что меньше всего его касается, не замечая, что голода не утолишь, глотая воздух.

Знакомясь с человеком, я первым делом спрашиваю: чем он занимается? и как? и в какой последовательности? И ответ на этот вопрос определяет мой интерес к нему на всю жизнь.

Мы видим, что человек, дух которого стремится к моральной культуре, имеет все причины развивать в себе и утонченность чувств, чтобы не подвергнуться опасности соскользнуть со своей моральной высоты и, поддавшись приманкам не обузданной фантазии, не унизить своей благородной натуры пристрастием к безвкусным пустякам, если не к чему-либо худшему.

Все, что приключается с нами, оставляет след, все незаметно способствует нашему развитию, но желание давать себе в этом отчет опасно. Либо мы начинаем чваниться и лениться, либо предаемся унынию и малодушию, а второе имеет столь же вредные последствия, как и первое. Всего надежнее – делать ближайшее дело, какое нам предстоит.

Демоническое начало

…Если бы я писал автобиографию, читатель мог подробно узнать, как ребенок, отрок, юноша разными путями старался приблизиться к сверхчувственному. Сначала он был склонен к естественной религии, затем с любовью примкнул к религии положительной; затем, сосредоточившись в самом себе, он испытал свои собственные силы и, наконец, радостно перешел к общей вере.

Когда в промежутках между этими областями он бродил туда и сюда, искал, осматривался, ему встречалось многое, как будто не принадлежащее ни к одной из них, и потому он все более и более приходил к убеждению, что лучше не направлять своих мыслей на необходимое и непостижимое. Ему казалось, что в природе, живой и неживой, одушевленной и неодушевленной, он видит нечто, обнаруживающееся лишь в противоречиях и потому не подходящее ни под одно понятие и тем более не могущее быть обозначено никаким словом.

Это не было что-то божественное, потому что оно казалось неразумным; это не было и что-то человеческое, потому что не обладало рассудком; не дьявольское, потому что оно было благодетельно; не ангельское, потому что в нем часто проявлялось злорадство. Оно напоминало случай, потому что было непоследовательно; оно походило и на провидение, так как указывало на связь. Все, что ограничивает нас, казалось для него проницаемым; казалось, что оно произвольно обращается с необходимыми элементами нашего бытия; оно сжимало время и раздвигало пространство. Лишь невозможное, казалось, было ему приятно; возможное оно отталкивало с презрением.

Это начало, которое как будто вдвигалось между всеми прочими, разделяло и связывало их, я называл демоническим, по примеру древних и тех, кто раньше заметил нечто подобное. Я старался спастись от этого грозного начала, укрываясь, по своему обычаю, за каким-нибудь поэтическим образом.

К тем частям всемирной истории, которые я изучал подробнее других, принадлежали события, которыми так прославились объединенные впоследствии Нидерланды. Я старательно изучал источники и пытался ознакомиться с ними по возможности непосредственно, чтобы живо представить себе все. Положение представлялось мне в высшей степени драматическим, и главной фигурой, вокруг которой удачнее всего могли быть собраны все остальные, явился для меня граф Эгмонт, человеческое и рыцарское величие которого привлекало меня всего более.

Но для своих целей я должен был превратить его в такой характер, который обладал бы свойствами, украшающими скорее юношу, чем пожилого человека, скорее холостяка, чем отца семейства, скорее независимого человека, чем такого, который, как бы свободно он ни мыслил, ограничен разнообразными отношениями.

Таким образом, мысленно омолодив его и освободив от всяких условий, я придал ему безмерную жизнерадостность, безграничное доверие к самому себе, дар привлекать к себе всех людей и через это любовь народа, скрытую склонность принцессы, ясно выраженную любовь простой девушки, симпатию умного государственного человека и даже привязанность сына своего величайшего врага.

Личная храбрость, отличающая героя, есть тот фундамент, на котором покоится все его существо; основа и почва, из которой оно вырастает. Он не знает никакой опасности и слеп по отношению к величайшей из них, приближающейся к нему.

Мы можем как-нибудь пробиться через кольцо окруживших нас врагов; труднее прорвать сети государственной мудрости, демоническое начало, действующее с обеих сторон, конфликт, в котором дорогое нам гибнет, а ненавистное торжествует, а затем надежда, что из этого получится нечто третье, удовлетворяющее желания всех людей, все это доставило пьесе (правда, не сразу после ее появления, а лишь позднее, в надлежащее время) те симпатии, которыми она и до сих пор пользуется.

Хотя упомянутое демоническое начало может проявляться во всем телесном и бестелесном и даже весьма замечательно выражено у животных, но оно находится по преимуществу в удивительной связи с человеком и представляет силу, если не противоречащую моральному порядку мироздания, то перекрещивающуюся с ним, как в ткани одни нити перекрещиваются с другими.

Для явлений, проистекающих отсюда, существует бесчисленное множество названий; все религии и философские системы пытались в поэзии и в прозе разрешить эту загадку и окончательно выяснить вопрос, о чем и впредь им предоставляется хлопотать.

Но страшнее всего проявляется это демоническое начало, когда оно получает преобладающее значение в каком-нибудь одном человеке. В течение моей жизни я наблюдал несколько таких людей, частью вблизи, частью издали. Это не всегда выдающиеся люди, отличающиеся умом или талантами; редко они выделяются сердечной добротой; но от них исходит огромная сила, и они имеют невероятную власть над всеми созданиями, даже над стихиями, и кто скажет, насколько далеко может простираться такое действие.

Все соединенные нравственные силы ничего не могут сделать против них; напрасно более сознательная часть человечества старается сделать их подозрительными, как обманутых или обманщиков. Массу они привлекают по-прежнему. Редко или никогда не встречаются среди их современников другие люди подобного склада, и ничто не может одолеть их, кроме вселенной, с которой они вступили в борьбу.