Иоасаф Любич-Кошуров – В Маньчжурских степях и дебрях (страница 46)
— Мертвый ён…
— Офицер-то!
— Офицер…
Солдат нагнулся, пошарил под ногами и поднял небольшой камешек.
— Живой!
Он встряхивал на руке камушек, поглядывая то на Орефьева, то на стоявшего с ним солдата.
Те промолчали.
Тогда солдат развернулся и кинул в седого офицера…
Камешек был плоский, плиткой. Когда бросил его солдат, он сначала взвился кверху, потом скользнул по воздуху в сторону и вниз и прямо попал в седого офицера.
Тот вздрогнул и медленно поднял веки.
Казалось, это открыл веки труп.
Взгляд был мутный и тусклый.
Веки сейчас же опять смежились… Потом поднялись снова… Они будто отяжелели и сами наплывали на глаза… Медленно, тоже с трудом поднял он голову.
Рыжий солдат крепко схватил Орефьева за руку.
— Гляди!
Почти ужас изобразился у него на лице. Он еще крепче сдавил Орефьеву руку…
Он только и сказал это одно слово «гляди» и потом затих, остановив неподвижный взгляд на седом офицере.
А около седого офицера из груды наваленных вокруг него трупов, не позволивших ему упасть, поднялась коротко остриженная, на тонкой длинной шее, с темным лицом голова и повела вокруг такими же мутными, как у офицера, глазами.
— Господи! да что же они не шлют санитаров! — крикнул ротный.
Казалось теперь, он сам был ранен и жестоко страдает от раны, и это именно ему самому нужны были санитары.
Черная, стриженная голова на тонкой шее повела вверх, стиснув зубы. Ярко белели эти зубы между, как судорогой, растянутых губ.
Выпростались плечи, потом показалась спина… Медленно раненый выпрастывался из-под придавивших его двух трупов.
Наконец, он поднялся…
Также медленно двигаясь, так, будто разминал ноги, подошёл он к седому офицеру…
Он тоже был ранен в ногу.
Рана могла быть и пустячной, судя по тому, как он переставлял ноги, но его могли смять в общей сумятице.
Он заговорил с офицером.
По тот в ответ только поднимал и опускал веки, как спросонья, и слабо поводил головой.
Тогда он, опять как раньше, когда выбирался из-под трупов, стиснув зубы и растянув губы так, что даже десны обнажились, попробовал его поднять.
Ему это удалось…
Он охватил офицера за талию, закинув его руку себе за шею, и повел его, похрамывая на левую ногу.
Минутами он останавливался и заглядывал в лицо офицеру. Потом шел дальше…
В окопе заговорили вполголоса, глухо, как под землей:
— Не дойдут…
— Ни в жисть…
— Тот-то ничего…
— Старичок-то… плох от.
— А все рыжий…
Рыжий наклонился, нагнулся, как в тот раз, схватил с земли опять камешек и показал его Орефьеву.
— Ты видел?.. Вот этакие…
Закусив нижнюю губу, он нагнулся напружил плечи и переломил камешек между пальцами.
Потом поднял голову.
— Вот он…
Он показал Орефьеву обе половинки.
— Разве я знал, — сказал он…
Через секунду он воскликнул вполголоса, вздернув плечи:
— Ах ты, Господи!..
— Опять стали, — послышался голос.
Рыжий солдат сел на землю на корточки, сунул руки между коленями и стал тереть ладони — ладонь о ладонь, качая головой из стороны в сторону.
Вдруг он вскочил.
— Стали!..
Ему ничего не ответили.
— Ничего… Опять идут, — слышится прежний голос.
— Ах, ты Господи! ах, ты Господи! — шепчет рыжий солдат, опустив руки вдоль тела и быстро перебирая пальцами…
Все смотрели вслед раненым. Никто не заметил как рыжий солдат побежал вдоль траншеи…
Затем его увидели бегущим без ружья к неприятельским окопам, нагнав раненых, он взвалил седого офицера к себе на плечи и быстро зашагал дальше…
Он передал седого офицера прямо в руки японцев, затем бегом вернулся к своим.
— Я думал, как подбег, — рассказывал он, — стрелять станут… Да… либо сейчас, недолго думавши, под караул… Горячка-то прошла. Одначе ничего… To-есть ни то что — ничуть ничего!..
Ему на это заметили: — Очумели…
Под гром орудий
I
Свою комнату Цветков называл кельей.
Она, правда, была похожа на келью — маленькая, с беленым потолком и стенами, в одно окно, проделанное в толще крепостные стены.
В окно ничего не было видно, что делалось на небольшом, вымощенном желтым плитняком, дворике: стена была настолько толста, что оставленное в ней отверстие для доступа света сначала, когда строили стену, походило на глубокую узкую дыру, пробитую для чего-то гигантским четырехугольным ломом, а потом, когда эту дыру залили цементом, зашпаклевали, выгладили и выбелили — стало ни дать, ни взять, как маленький узенький коридорчик, чистенький, аккуратный и опрятный.
Владельцем этого коридора стал в скором времени толстый, большой, с белым брюшком паук. Он разгуливал по коридору в своем белом жилете, на своих длинных, растопыренных ногах, останавливаясь то там, то тут, вглядываясь очень внимательно, сосредоточенно и серьёзно в каждую неровность, в каждую трещинку.