Иоасаф Любич-Кошуров – В Маньчжурских степях и дебрях (страница 45)
Когда перед ним и вокруг него валились люди умолкая навеки, и крики «банзай» в эти мгновенья обрывались вдруг в передних рядах, его голос один раздавался отчетливо и ясно, пронзительный, немного визглявый и дребезжащий, будто в горле у него перекатывались металлические шарики, как в костяном свистке.
Пять или шесть человек, добежавших до окопов, были тут же заколоты…
Пространство между окопом и атакующими мало-помалу заполнялось трупами…
А седой офицер, стоя на своем кровавом ковре, продолжал выкрикивать, провожая глазами пробегавших мимо и оглядываясь назад, когда пробегавшие оказывались впереди:
— Банзай!.. Банзай…
Но назади уже дрогнули.
Как вздрагивает иногда один человек, так дрогнули эти многие сотни сразу, неожиданно.
Будто сам страх, до сих пор скрывавшийся где-то, показался и крикнул свою команду:
— Стой! Назад!
Но отделившиеся от общей массы, эти смельчаки или глухие, или слепые не слышали голоса страха… Они продолжали бежать вперед врассыпную, отделяемые друг от друга трупами выбитых из строя товарищей, спотыкаясь на эти трупы, перескакивая через них…
Может-быть, их вдохновлял седой офицер?
Вон он… Уж охрип, а кричит.
— Ваше скородие, дайте я его…
Ротный чуть-чуть подвинулся.
Мимо него, между ним и краем бруствера, согнув спину и втаптывая в магазин винтовки новую обойму, быстро переставляя согнутые ноги, скользнул рядовой Орефьев.
Потом он медленно выпрямил спину.
— Вон он… Ишь…
Он поднял винтовку…
Но сейчас же он опустил винтовку… Все пространство перед окопом было полно трупов.
Правда, несколько смельчаков, запав за камнями стреляли оттуда по окопу… Но эти уж не в счет. Главные силы отходили.
Посреди трупов стоял седой офицер. И он тоже угомонился. Уж он не кричал больше. Голова повисла, сабля выскользнула из руки.
Может-быть, пока Орефьев заряжал винтовку, его пристрелили; может быть, он просто ослаб; может-быть, истек кровью.
— Сдох! — сказал Орефьев и потом повернулся к товарищам и кивнул головой в сторону неподвижной, казалось, замерзшей фигуры: —Гляди-ка… Как живой…
Кое-кто высунулся из окопа.
Послышались замечания:
— Пра, как живой…
— Уходился.
III
Неприятель скрылся в своих окопах.
Японцам удалось захватить с собой не всех раненых.
Некоторые из них теперь подымались среди неподвижных мертвых тел и сами тащились в свою сторону…
Казалось, это подымались мертвые.
Пять или шесть фигур пробираются медленно между трупами, молча, выбирая только места, где посвободней идти. Каждый занят самим собой, и кажется, никому нет дела до другого… Будто они не видят и не замечают друг друга.
Изредка слышится стон.
Изредка то один, то другой останавливаются, поднимают голову и вглядываются вперед туда, где их окопы…
Может-быть, они прикидывают на глаз расстояние: долго ли еще идти.
А седой офицер все неподвижен.
Видно, он уж покончил счеты с жизнью…
Уж далеко ушли те пятеро или шестеро. Кругом покой и безмолвие…
Но трупы от времени до времени продолжают шевелиться, то там, то тут, встают и плетутся вслед раньше ожившим трупам.
Страшно и жутко.
В русских окопах тихо. Тихо и в японских окопах…
— Орефьев!
— Ну?
— А гляди, твой-то.
Стоящий рядом с Орефьевым солдат толкает его локтем и кивает головой в сторону седого офицера.
— Чего мой?
Орефьев даже будто обиделся. Брови у него сдвинулись, говорить он грубо, отрывисто, отдувая щеки, будто говорить внутрь себя.
Голос звучит глухо.
— Офицер-то?
— Какой офицер!
— А вон…
И солдат опять кивает на седого офицера.
— Будто жив.
Орефьев быстро оборачивается.
Все также неподвижен седой офицер. И товарищу Орефьева кажется, что он ошибся.
— Н-не, — говорит он, — это ветер.
— Вон еще один поднялся, — раздается около.
Орефьев снова повернулся к товарищу.
— Почему мой?
Так же глухо звучит его голос, по-прежнему сдвинуты брови так же отдувает он щеки.
— Али не ты?.. Ну-ну, то-то… А я думал.
— Ён мертвый, — вмешивается в разговор третий солдат, круглолицый, с коротким тупым носом, в веснушках с рыжими, на темени почти красными волосами.
Солдат только что разговаривавший с Орефьевым, поворачивается к нему и спрашивает глухо, как Орефьев:
— Чего?