Иоасаф Любич-Кошуров – В Маньчжурских степях и дебрях (страница 43)
Он замолчал. Опять также растерянно глядел он на офицера.
— Больше ничего? — спросил офицер.
Рябов продолжал молчать.
— Ничего?..
— Нет, — сказал он.
Грудь его тяжело поднялась и опустилась. Прямо глядя на офицера, он крикнул:
— Стреляйте!
Этот крик, казалось, вырвался изнутри его. словно оторвался от сердца.
Офицер заговорил потом, что о Рябове известит товарищей его по полку, сказал, что умирают так только герои…
Голос у офицера дрожал, слова путались.
Может, он понимал, что говорит то, чего не следовало бы говорить.
Опять восторженно загорелись глаза у Рябова.
— За Россию! — крикнул он.
Ведь он и правда ушел в эту свою экспедицию, чтобы умереть за Россию, разбитую, измученную постоянными неудачами.
Тогда в нем именно было такое желание: отдать свою кровь за кровь, пролитую на редутах и в траншеях Манчжурии…
Умереть или отмстить.
Но отмстить не удалось.
Раздался сухой трещащий залп двенадцати винтовок. Брызнул огонь из стволов.
Рябов как сноп грохнулся на землю…
В окопах
I
Батареи японцев прекратили огонь.
Их пехота была уже близко у русских окопов… Стрелять становилось опасно.
Наступила минута затишья.
Защитники окопов отчетливо в промежутках между орудийными выстрелами со стороны фортов слышали топот бегущих ног: ту-ту, ту-ту — словно несколько человек вооруженных палками колотили вразброд по туго натянутому ковру, выбивая пыль.
Крики «банзай» затихли.
А до сих пор «банзай» висело немолчно в воздухе… Точно солдаты, не оборачиваясь, хотели крикнуть оставшимся позади них орудиям:
— Мы здесь, мы здесь…
Точно подавали о себе голос…
Теперь временами вспыхивали только отдельные голоса, визгливо впиваясь в воздух, дребезжа, как тонкое стекло…
— Р-ро-та-а!..
Ротный командир слегка откинулся назад корпусом, смотря прищуренными глазами на бегущих японцев…
Минутная пауза. Тишина в окопе. Ротный словно прицелился в японцев.
— Пли!
Из окопа брызнул огонь. Крики в рядах японцев оборвались, заглушенные залпом, будто грохот залпа сдул их.
Синеватый легкий дымом заклубился вдоль окопа.
— Р-ро-та!..
Опять пауза.
И снова резкий надорванный голос:
— Пли!
Ротный словно вырывает из себя это «пли», бросая его навстречу японцам.
Словно сам он живое оружие, и каждый выстрел, каждое это «пли», частица его самого, частица его нервов, напряженных до последней степени.
С воем проносится над окопом тяжелая бомба, посланная с фортов.
Ротный выпрямляется.
Будто это не бомба пронеслась сейчас над ним, а где-нибудь поблизости, где-нибудь на холмике появилось начальство.
Он даже ус закрутил.
— Рота!..
Уверенней, тверже звучит его голос.
Бомба разорвалась.
Из окопов даже видно было, как столбом поднялась пыль там, где она лопнула.
Ротный вскакивает на парапет и кричит:
— Пачками!
Опять гудит бомба…
Вслед ей трещать из окопа частые, будто в окопе разгорелись жарко сухие дрова, выстрелы…
Теперь уж не слышно топота ног нападающих.
Огненные струи из стволов винтовок вонзаются в воздух, меркнут, опять блестят. Они кажутся неугасаемыми, выскакивая из стволов на мгновенье и опять прячась в стволы, чтобы сейчас же снова сверкнуть.
Синий дымок становится гуще.
На многих винтовках давно уж нет деревянных накладок: они давно, еще во дни первых боев, пришли в негодность, растрескались, расшатались и износились в конец.
Под пальцами левой руки слышно, как начинает нагреваться ничем незащищенный ствол.
Быстро прогревается ствол.
Даже почти с уверенностью можно сказать, после которой пачки, даже после какого патрона к стволу будет больно прикоснуться.
Многие стреляют с упора, положив винтовку на край бруствера, придерживая ее снизу под шейкой приклада, чтобы только не отдавало.
Все эти дни прошли в жарких перестрелках.
Многим пришлось сделать по нескольку сот выстрелов… И эти толчки в плечо, после каждого выстрела, сначала совсем незаметные, так что, казалось, винтовка совсем не отдает, вызывали теперь в плече боль, как будто отбиты были все мускулы… Плечо саднило и ныло, уже от одного прикосновения приклада.
Но нельзя было не стрелять.