Иоасаф Любич-Кошуров – Серый герой (страница 6)
Он был, как в лихорадке. Щеки то краснели, то бледнели. Винтовку он то поднимал, то опускал... Дышал прерывисто, полуоткрыв рот...
Японцы подъезжали все ближе. Уж он мог разглядеть их лица.
-- Пора!
Он прицелился.
Или обождать?.. Пусть подъедут поближе... Обождать или нет? О, Господи...
Сердце у него стучало громко, казалось ему громче, чем стучат по песку лошадиные копыта.
-- Теперь пора...
Он сразу стал спокоен. Все в нем застыло и замерло в эту минуту. Он ступил шаг назад, стал прямо против окна в глубине фанзы и поднял винтовку.
Теперь не зачем было стрелять с упора. В нем будто вдруг силы прибавилось; винтовка будто влипла в руки, прилипла к плечу... Будто это не человек стоял, а каменная статуя.
Громко и гулко, потому что теперь он стрелял в закрытом помещении, хлопнул его выстрел.
Один японец упал. Другой повернул коня... Но Рябов уже дослал в казенник новый патрон.
Опять загремел, выстрел.
И другой японец грохнулся с лошади... Пуля попала ему в затылок и раздробила всю верхнюю часть черепа.
Рябов подбежал к окну схватился обеими руками за раму, распростирая руки вправо и влево, и закричал:
-- Что!.. Ай не сладко!..
Оба японца лежали без движения... Они были убиты сразу, как молнией. И Рябов видел это, но все-таки не мог им не крикнуть этих своих слов.
Голос у него был резкий и отрывистый. Он будто не кричал, а каркал.
-- О!.. То-то...
И подняв голову и глядя уже не на японцев, а вдаль, где синели горы, он крикнул опять, грозя кулаком:
-- У, дьяволы!..
Глава VI
Рябов стоял на коленях у стены фанзы и копал в земле ямку своим ножом.
Он держал нож, захватив всю рукоятку в кулак, стиснув пальцы так, что на тыльной стороне руки напряглись жилы, и ударял ножом быстро раз за разом, вонзая его в землю по самую рукоятку. Лицо у него было мрачно, будто на лицо нашла туча, и горело такою же злобой, как за минуту перед тем, когда он готовился стрелять по японцам. Почти через равные промежутки сверкал нож. Казалось, Рябов не просто ковыряет затверделую убитую и утоптанную ногами землю, а ранит кого-то, кому-то наносит удары.
-- Вот тебе! Вот тебе!
Как-то совсем неожиданно, внезапно, созрело в нем это желание закопать крест.
Местность около фанзы он хорошо заметил. Крест потом будет легче найти...
А теперь нужно вырыть ямку и закопать крест... Нужно, нужно!.. Непременно нужно.
Удары сыплются за ударами. Раз, раз. Земля твердая, как камень... Иногда и камни попадаются большие и маленькие...
Нож звенит и лязгает по камням. И тогда Рябов учащает удары. Кажется, огненные серебряные языки выскакивают из земли и опять уходят в землю.
Глухо звенит нож под землей, встречаясь с камнем... Песчаниковый камень разбился под ножом и рассыпался как ком затверделой грязи.
Рябов на минуту приостанавливает работу, поднимает голову.
Лоб у него весь в поту. Рукавом курмы он проводит по лбу. На спине намокшая от пота курма прилипает к телу; там между лопатками на курме темное в ладонь мокрое пятно.
Временами на Рябова во время этой работы находило какое-то странное состояние.
Голова будто пустела. Зачем он тут? Что он делает? Глаза не мигая глядели вперед, взгляд будто рассеивался по предметам.
-- А! -- загоралась мысль, -- вот зачем... Крест...
Опять он нагибался... Почти отчаяние вспыхивало в лице и в глазах... И сквозь это отчаяние сверкала злоба...
Вот зачем! Вот зачем.
Раз... Раз...
А на десницах блестят слезы... И зачем все это... Зачем тут Манчжурия, а не родная деревня!
О, чтобы вас, нехристи!
Опять попался камень... Лязгнул нож. И кажется ему, что не в земле лязгнул нож, а в нем самом. Будто по сердцу царапнул... До последней степени напряглись и натянулись нервы... Точно кожу с него сняли, и каждое прикосновение жжет огнем.
Вот тебе, вот тебе!
Ямка уже давно была готова. Стоило только выгрести землю и осколки камней... Он все продолжал копать.
Самое ужасное для него было сейчас самое последнее: когда придет время опустить в яму крест. Иногда ему казалось, что время уже пришло.
Пора!..
И вдруг тоска разливалась в нем. И казалось ему, что все, что он делал до той минуты, вся его жизнь в Манчжурии совсем лишнее и ненужное...
Клубком к горлу подкатывались слезы...
Нет, еще рано... Надо глубже...
Слезы капали на взрыхленную землю... Нагнувшись опять начинал он свою работу...
Нет, теперь довольно... Пора!
Он бросил нож и стал выгребать землю... Он захватывал землю полными пригоршнями и высыпал около ямы.
Опять набежали слезы.
Теперь уж он не торопился.... Довольно... Нужно!.. Могут схватить, если увидят крест... Товарищи говорили. Разве он сам? Товарищи...
Ямка, наконец, очистилась.
Он заглянул в нее и вздрогнул от ужаса... Будто живого человека собирался закопать он, дорогого и близкого... Будто душу свою закапывал...
Опять разлилась тоска...
Нет, нужно... Пора! Он снял крест...
Крест у него был медный стершийся, на суровом шнурке с двумя узелками.
И как только увидал он его и этот шнурок с двумя узелками, еще больней ему стало, еще мучительней заныло сердце.
Будто он вдруг стал меньше, совсем, совсем маленьким, как в тот раз, когда он лежал на кане, а под каном трещал сверчок...
Мать вспомнилась... детство.
Лето... Пыльная улица. Петухи кричат...
Посреди улицы сидит Рябов, но не теперешний Рябов, не солдат и не шпион, а Рябов -- мальчишка, в одной рубашонке, завязанной узлом на спине.
Тихо на улице. Жарко. В пыли воробьи купаются совсем близко около Рябова.