Инна Живетьева – Черные пески (страница 60)
– Ничего.
Митька усмехнулся.
– Ты дурак или действительно не понимаешь?
– Что я не понимаю? – крикнул Темка. – Ничего я не понимаю!
– Тогда объясню. Ты ведь думаешь, я тебя предал. Хотя я разве виноват, что король выбрал меня? Нет, и ты сам это знаешь. И я знаю, но ты мне вроде как побратим, так что вину перед тобой я чувствую. Сам подумай, тебе приятно было бы общаться с тем, кто считает тебя предателем и кого ты предаешь? А, ну как? Так вот мне с тобой – неприятно. Так что топай давай подальше, понял?
– Может, тебе еще и нож вернуть?
Митька поморщился.
– Давай без красивых жестов.
– Давай, – согласился Темка. – Плевать.
Пальцы гладили прохладные локоны и горячие уши, трогали бархатистую кожу щек и спускались на шею, зарывались в кружева и шелк и только цепь, свитую из коронных металлов, тщательно избегали.
– Темушка, что же с нами будет?
Будет? Может, отдадут принцессу замуж в чужое королевство, далеко-далеко от Темки. А скорее всего, просватают за Эмитрия. Если Темка останется служить в Турлине, то сможет видеть Анну каждый день. Слышать, как шуршит шелк ее юбок. Вдыхать запах духов. Ловить ускользающий взгляд. Она будет близко – и так далеко, словно увезли ее на край света. Если, конечно, Эмитрий вернется из Черных песков. Темке кричать хотелось, когда наваливались такие мысли. Создатель, пусть Митька вернется! Матерь-заступница, тогда он точно потеряет Анну!
Знает ли принцесса о планах отца, княжич спросить не решался. Сказанное вслух, это разведет их: долгом перед будущим мужем, долгом перед побратимом.
– Темушка…
Губы у Анны чуть сладкие – принцесса ускользнула из-под надзора придворных дам сразу после ужина. Пробралась темными тропинками в старую беседку в глубине сада, подальше от фонарей. Темка ждал, задумавшись, и не услышал ее легкие шаги. Не успел вскочить, принцесса оказалась у него на коленях, обхватила за шею. Ладошки у нее ледяные, а губы – горячие.
Зашумело в кустах. Темка оглянулся, принцесса испуганно вцепилась в его мундир. Нет, просто ветер.
– Отбой тревоги. – Он погладил Анну по спутанным локонам. – Нет там никого.
Лицо Анхелины, и так обычно бледное, сравнялось с лунным светом. Щека холодела под Темкиными пальцами.
– Ну ты что?!
– Я боюсь. – Принцесса вжалась в Темкину грудь. – Если узнают… Темушка, что с тобой сделают?!
– Не узнают, мы осторожны.
– А если все-таки?.. Темушка!
– Да плевать! Тебя не тронут, а что со мной – плевать.
Даже золотой ленты на родовом мече мало, чтобы посметь просить у короля руку его дочери. Что с ним сделают, если узнают? Ну не казнят же. Может, загонят подальше в какой гарнизон. Отец расстроится. Да, отца будет жалко.
Но разжать сейчас руки – невозможно. Темка наклонился, целуя принцессу в лоб, в закрытые глаза, в холодные щеки, в горячие губы, в просвечивающую на белом горле синюю жилку, шалея от прикосновений к нежной коже, от ее запаха. Анна ухватилась за его плечи, откинулась и тихонько застонала.
Глава 17
Барон Святослав и капитан Георгий как-то странно посмотрели на Митьку.
– Меня звал король. Я могу пройти?
– Да, – кивнул адъютант. Княжич спиной чувствовал, что Георгий проводил его взглядом.
Рассвет бил в лицо из огромных окон королевского кабинета, заставляя жмуриться.
– Проходи, – услышал Митька голос Эдвина.
Король сидел за столом, заваленным бумагами. Видно, их перебирали, раскладывали по кучкам и снова перемешивали. Новые белые листы и пожелтевшие старые, чистые и заляпанные, с золотыми обрезами и с разлохматившимися краями, вскрытые пакеты с раскрошившимися печатями и свитки, скрепленные выцветшими лентами.
– Садись.
Король тоже смотрел как-то странно. Неужели?.. Нет, не может быть. Еще ничего толком не сделано, Митька только начал. Но почему Эдвин не ложился этой ночью? Глаза у него покрасневшие, темнеет щетина.
– Что-то случилось, ваше величество?
– Да. Я хотел сказать, княжич… нет, извини, князь Дин… казни – не будет.
Вдруг стало трудно дышать, как на перевале в роддарских горах.
– Володимир покончил с собой. Застрелился.
Митька расстегнул у горла пуговицу мундира.
– Когда?
– Сегодня ночью.
Даже ничего не снилось. Помнится луна за окном, шаги караульных в дворцовом парке. Духота, замешанная на запахе ночных фей. Храп капитана Захария за стенкой. Не успел…
– Нашел вот, – король показал на бумаги. – Володимир писал мне, как идет сватовство Виктолии. Знаешь же, что он этим занимался? Да. Он и невесту мне привез, и траурную ленту по отцу. Многие к Кроху переметнулись, но от Володимира – не ждал. Мне его предательство тяжелее всего далось.
Митька застегнул мундир, но дышать было трудно, и он снова толкнул пуговицу в петлю.
– Но откуда у него…
– Пистолет. Кто-то передал, кто – пока не известно. Солдаты клянутся, что никто из них в одиночку к арестованному не заходил, и посторонних не было. Конечно, проведут расследование.
– Пистолет из тюремной оружейной? – Митька по-прежнему ничего не понимал.
– Нет.
Пронесли специально? Но как? И зачем? Если отец просил для того, чтобы покончить с собой – проще сунуть яд, дать веревку. Как можно было зайти в камеру, отдать пистолет и выйти? Ведь обыскивают даже охрану, Митька знает точно.
– Не понимаю. – Он замотал головой. – Может, его убили?
– Нет. Я был у Володимира, видел, что он действительно предпочел бы самоубийство публичной казни.
Митька снова затеребил пуговицу в ставшей неожиданно узкой петле.
– Когда вы были у отца?
– Вчера вечером.
Да, в тюрьме обыскивают всех. Кроме одного человека. Только он мог спокойно протянуть пистолет заключенному, выйти из камеры и дождаться, когда послышится выстрел. Никто бы не посмел его остановить. Но все равно…
– …виновного найдут и казнят, – сказал Митька вслух.
– Да, безусловно.
– Но почему?!
Пуговица оторвалась, полетела под стол.
– Он спасал тебя.
– Меня?!
– Я знаю, ты готовил побег.
Создатель!
– У тебя приготовлены кони и запасная одежда на постоялом дворе по северо-восточному тракту. Ты подкупил лейтенанта тюремной охраны, он сделал тебе копии ключей. У тебя в комнате нашли схему, где обозначены выходы из тюрьмы и проставлено время смены караулов. Из тебя получился плохой заговорщик, Митя. Ты признаешься или будешь отпираться?
– Признаюсь.