Инна Проскуряк – Предел тишины (страница 6)

Я взял её за руку. Кольцо холодило пальцы.

— Ты не просто ждёшь. Ты — причина, по которой я вернусь. Это другое.

Она долго смотрела мне в глаза. Потом кивнула.

— Если к часу дня ты не позвонишь, я набираю Лаврентьева.

— К двум.

— К часу тридцати. Это моё последнее слово.

— Договорились.

Я поцеловал её в висок — пахло сном и гелем для душа. Вышел на лестницу. Дверь закрылась за мной с тем же звуком, что и ящик в хранилище. Сухой щелчок. Точка.

Я сел в машину, завёл мотор. Дворники смахнули ночную морось со стекла. Старый «форд» прогрелся, кашлянув, как простуженный пенсионер. Я выехал с парковки.

Бердск — это полчаса по трассе, если без пробок. Дачный посёлок на Затонной — ещё минут двадцать от центра. Место глухое, особенно в сентябре: дачники разъехались, Обское море серое и холодное, ветер с воды пробирает до костей. Идеальное место для разговора, который никто не должен слышать.

Я ехал и думал о фотографии. Лучший курсант выпуска. Июнь две тысячи четырнадцатого. Грач приехал в Омск, чтобы посмотреть на меня. Зачем? Что ему обо мне рассказывали? Кто? Я перебирал в памяти кураторов, преподавателей, гостей — ни одной фамилии, связанной с Новосибирском. Чисто.

Но он приехал. Стоял где-то в толпе. Смотрел. Запомнил.

И через девять лет, умирая от рака, позвал меня. Не кого-то из своих — меня.

Дорога уходила вправо, к Бердскому заливу. Сосны расступились, открыв серую гладь воды. В такую погоду море не блестит — оно просто лежит, как мокрый асфальт, и сливается с небом. Я опустил стекло. В салон ворвался холодный воздух, пахнущий водорослями и прелыми листьями.

Затонная улица оказалась тупиковой. Семнадцатый дом — последний. Старая деревянная дача с заколоченным мезонином. Забор покосился, но калитка была открыта. Я припарковался у ржавых ворот, заглушил двигатель.

Вышел. Огляделся.

Тишина. Только ветер и где-то далеко — крик чайки.

Я оставил телефон в бардачке. Как просили. Постоял, привыкая к тишине. Потом толкнул калитку.

Дорожка из битого кирпича вела к крыльцу. На крыльце стоял мужчина.

Он был высокий, но сгорбленный — болезнь съела его изнутри. Седые волосы зачёсаны назад. Глаза светлые, почти прозрачные, с желтизной белков — печень уже сдавала. Одет в старый свитер и тёплые брюки. На плечи накинут плед.

Виктор Романович Грач. Живой.

— Иван, — сказал он. Голос был тихий, но не слабый. — Проходите. Я ждал.

Я поднялся на крыльцо. Он протянул руку — сухую, с синими жилами под кожей. Я пожал. Пожатие вышло крепким, несмотря ни на что. Старая школа.

Внутри дачи пахло деревом, лекарствами и печным дымом. Одна комната, совмещённая с кухней. Железная кровать у стены. Стол. Два стула. Печка-буржуйка. На подоконнике — пачки таблеток, поильник, старая кружка. На столе — керосиновая лампа и знакомая картонная папка.

Дело № 13-12-41.

И кассета. Чёрная, с белой наклейкой. Та самая.

— Садитесь, — сказал Грач. — Разговор будет долгим.

Я сел. Он опустился на второй стул — медленно, бережно, как садятся люди, у которых внутри уже почти ничего не держится.

— Хотите чаю? — спросил он. — У меня есть. Правда, вчерашний.

— Нет.

— Правильно. Я бы тоже не стал пить чай с покойником.

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой — мышцы лица уже не слушались.

— Вы знаете, зачем я вас позвал? — спросил он.

— Кассета. Дело Стрельниковой. Убийство, которое вы закрыли.

— Не закрыл. Приостановил. Это разные вещи.

— Подозреваемого отпустили за отсутствием улик.

— Потому что улик не было.

— А кассета?

— На кассете, — сказал Грач, — нет преступления. Есть только жертва. Она идёт по переходу. Одна. За сорок минут до смерти. Камера писала только вход в метро, а не выход. Она вошла — и всё. Что было потом — никто не видел.

— Тогда зачем вы её забрали?

Грач помолчал. Потом взял кассету, повертел в руках.

— Потому что десять лет назад я отдал эту кассету в хранилище вместе с пустым рапортом. А теперь — заберите. Посмотрите сами. И решите, что делать.

— Что на ней?

— Ничего. Только Елена Стрельникова. Но вы должны её увидеть. Прежде чем я расскажу остальное.

Он пододвинул кассету ко мне.

— У меня нет видеомагнитофона, — сказал я.

— У меня есть.

Грач кивнул в угол. Там, под старым пледом, стоял маленький телевизор с видеоплеером — техника девяностых, но в рабочем состоянии. Я встал, взял кассету, вставил в плеер. Экран загорелся. Пошли помехи, потом — чёрно-белая картинка.

Подземный переход. Стены в плитке. Люди идут — кто-то быстро, кто-то медленно. На часах в углу экрана — 19:12. Четырнадцатое декабря две тысячи тринадцатого года.

Вот она.

Елена Стрельникова вошла в кадр. Светлое пальто. Шапка с помпоном. Сумка через плечо. Идёт спокойно, не оглядываясь. Смотрит под ноги — там скользко. Проходит мимо камеры. Исчезает.

Я перемотал назад. Посмотрел ещё раз.

— Вы видели? — спросил Грач.

— Видел.

— Нет, не видели. Посмотрите внимательно. Кто идёт за ней.

Я вгляделся. За Стрельниковой, в десяти метрах, шёл мужчина. Высокий. В тёмной куртке. Капюшон надвинут на лицо. Руки в карманах. Идёт тем же шагом. Не отстаёт, не приближается. Держит дистанцию.

— Вы знаете, кто это? — спросил я.

— Да.

— Кто?

Грач сложил руки на столе. Посмотрел на меня.

— Сын очень влиятельного человека. Тогда ему было двадцать четыре. Сейчас — тридцать четыре. Он живёт в Москве. У него семья, дети, должность в крупной корпорации.

— Имя.

— Сначала я расскажу, как всё было. А потом — решайте, нужно ли вам его имя. Потому что, если я назову его сейчас, вы пойдёте по адресу. И тогда — всё. Обратной дороги не будет. Ни для вас, ни для вашей семьи.

Он говорил спокойно. Без угрозы. Просто констатировал факт.

— Десять лет назад я принял решение, — продолжил он. — Я решил, что жизнь моей семьи важнее правосудия. Мне угрожали. Не мне лично — жене. Дочери. Я тогда только вышел на пенсию. Думал: ну что я могу? Кому я нужен, старый опер? А они показали фотографии. Жена идёт из магазина. Дочь выходит из школы. И подпись: «Виктор Романович, не делайте глупостей». Я не сделал. Я молчал. Через месяц пропал — инсценировал исчезновение. Уехал. Жил под чужим именем. Думал, так будет безопаснее для всех.