Инна Проскуряк – Предел тишины (страница 3)

А я — нет.

Я открыл папку дела ещё раз. Нашёл фотографию Елены Стрельниковой. Посмотрел в её глаза — спокойные, с лёгким прищуром. Она знала что-то, чего не знаем мы. Она знала имя человека, который ударил её в висок.

Я закрою папку, когда узнаю его тоже.

Глава 2. День первый. Вечер

Серёжа перезвонил через сорок минут. Я как раз выезжал с парковки управления.

— Вань, — голос у него был такой, каким говорят, когда нашли не то, что искали, и теперь не знают, радоваться или пугаться. — Тут дело не только в кассете.

— Говори.

— Я поднял всё, что смог, по Грачу. Личное дело, послужной список, рапорты. Всё чисто, как в церковном хоре. Но есть одна странность. В декабре тринадцатого, сразу после убийства Стрельниковой, Грач запросил перевод в другой регион. Рапорт лежит с резолюцией «отказано». Причина отказа — «в связи с незавершённым расследованием».

— Это не странность. Это формальность.

— Формальность, — согласился Серёжа. — Только рапорт он подал двенадцатого декабря. За два дня до убийства.

Я молчал. Машина стояла на светофоре, дворники мерно скрипели по стеклу. Дождь опять начался — мелкий, противный, сентябрьский. В голове крутилась дата. Двенадцатое декабря. За два дня до того, как Елену Стрельникову ударили в висок и бросили в сугробе за торговым центром. Грач уже тогда хотел уйти. Заранее. Словно знал, что что-то случится.

— Вань? Ты тут?

— Тут. Что ещё?

— Ещё — ничего. Всё, что касается дела Стрельниковой, из его личного дела изъято. Вообще. Ни одного упоминания. Как будто он его не вёл. Но я точно помню, что вёл, — ты же сам сказал.

— Я не говорил. Ты откуда знаешь?

Пауза. Потом Серёжа сказал тихо:

— Потому что я видел это дело. В Омске. В две тысячи четырнадцатом, когда разбирали бумаги после перевода. Оно лежало в коробке с пометкой «Новосибирск, нераскрытые». Я тогда стажёром был, просто коробки таскал. И запомнил фамилию. Стрельникова. Красивая фамилия. Я ещё подумал — как птица.

Светофор переключился. Я тронулся.

— Серёжа, подними ту коробку. Если она ещё существует.

— Уже. Нету. Коробки с нераскрытыми делами за тринадцатый год списаны в архив Управления. А архив Управления сгорел в пятнадцатом. Ты же помнишь — короткое замыкание.

Я помнил. В две тысячи пятнадцатом в Омске горел архив УВД. Сгорело почти всё: старые уголовные дела, вещдоки, кадровые документы. Списали на короткое замыкание в проводке. Тогда многие говорили — поджог. Но доказать не смогли.

— Значит, дела больше нет, — сказал я.

— Дела нет. Но есть я. И я его видел.

— Что ты помнишь?

— Помню, что там была ещё одна фамилия. Кроме Грача. Кто-то из Москвы. Запрашивал материалы дела в январе четырнадцатого. Фамилию не вспомню, но помню, что удивился — зачем Москве новосибирское убийство?

Москва. В январе четырнадцатого. За месяц до того, как Грач вышел на пенсию и пропал. Кто-то из столицы интересовался убийством женщины в подземном переходе. Кому это могло быть нужно? И главное — зачем?

— Серёжа, копни запросы из Москвы по новосибирским делам за тот период. Может, что-то осталось в электронке.

— Сделаю. Но, Вань... если там кто-то из больших, ты же понимаешь...

— Понимаю.

— И всё равно полезешь?

Я не ответил. Потому что ответ был очевиден. Я уже полез. Я открыл ящик. Я пошёл к архивариусу. Я узнал, что Грач жив. С каждым шагом я заходил всё глубже в лес, где деревья смыкаются за спиной.

— Я перезвоню, — сказал Серёжа. — Береги себя.

— Ты тоже.

Я сбросил звонок. Машина свернула на Морской проспект. Дождь усилился. Впереди темнели верхушки сосен — Академгородок встречал меня мокрой хвоей и пустыми тротуарами.

Дома пахло ужином. Гречка с курицей — я понял это с порога. Уголёк встретил меня хвостом и мокрым носом в ладонь, сунулся проверить карманы — нет ли чего. Не было. Я потрепал его по холке, повесил куртку на крючок.

Вероника выглянула из кухни. Волосы собраны в хвост, на плечах — старый свитер, который она надела поверх домашней футболки. Уставшая. После ночной смены так и не легла — ждала.

— Ты рано, — сказала она.

— Не очень.

— Для тебя — рано. Есть будешь?

— Да.

Я прошёл на кухню. Сел за круглый стол. Часы на стене тикали с лёгким щелчком — я слышал их даже сквозь шум дождя за окном. Вероника поставила передо мной тарелку, сама села напротив. Есть не стала — просто смотрела, как я ем. Она всегда так делает, когда понимает: что-то не так. Не спрашивает сразу. Ждёт.

Алиса была у себя. Из детской доносилось тихое бормотание — то ли уроки, то ли разговор с игрушками.

— Что за пропажа? — спросила Вероника.

Я отложил ложку. Посмотрел на неё. Она сидела, положив руки на стол. Кольцо серебрилось в свете кухонной лампы. Машинально тронула его пальцем — раз, другой.

— Кассета. Из старого дела. Кто-то забрал.

— И что это значит?

— Это значит, что кто-то не хочет, чтобы её посмотрели.

— А ты хочешь?

— Уже хочу.

Она кивнула. Не «зачем тебе это», не «пусть другие занимаются». Просто кивнула. Потому что знала — я не могу иначе. И ей не нужны были объяснения.

— Ты поэтому звонил Серёже?

— Да.

— Что он сказал?

— Что дело сложнее, чем кажется.

Вероника помолчала. Потом встала, подошла к плите, налила чай. Вернулась. Поставила кружку передо мной.

— Я волнуюсь, — сказала она.

— Я знаю.

— И я не прошу тебя остановиться. Просто... возвращайся домой. Это всё, чего я прошу.

— Возвращаюсь же.

— Не физически. — Она посмотрела мне в глаза. — Ты иногда уходишь в эти дела с головой, и тебя нет. Даже когда ты здесь. Я это чувствую. Алиса — тоже.

Я взял её за руку. Кольцо коснулось моей ладони — холодное, гладкое.

— Я здесь, — сказал я.

Она не ответила. Просто сжала мои пальцы в ответ. И в этом пожатии было всё: «я знаю», «я жду», «я боюсь». Но она не скажет этого вслух. Не потому что не может. А потому что не хочет добавлять мне груза.

Из детской высунулась Алиса. Растрёпанная, в пижаме с динозаврами, в одной руке — тетрадка.

— Папа Ваня! Смотри!